Страница 36 из 118
— В то лето я хотел поехать в футбольный лагерь. Это было перед шестым классом, осенью я собирался играть за среднюю школу, — рассказывает он. — Вот только я забыл, что мне понадобятся бутсы. Поэтому утром, в день начала лагеря, я проснулся пораньше и стал ждать, когда мама вернется из больницы. Она освободилась всего за пару часов до открытия. Я умолял ее поехать за бутсами, как только откроется магазин. Она не спала всю ночь на работе, но раньше она могла бодрствовать сутками, а потом везти меня на серфинг, так что я совсем не подумал о том, как сильно она устала… — Он вздыхает.
— Лео, а где был твой отец?
Он проводит рукой по волосам:
— Мы с отцом никогда особо не ладили. Он был алкоголиком, который не мог удержаться ни на одной работе, а я был ребенком, которого он никогда не хотел. Его неспособность оставаться трезвым и помогать семье была вечным поводом для ссор между ним и мамой. По его словам, до моего появления это не было проблемой.
Я снова сжимаю его руку четыре раза.
Со мной ты в безопасности.
— Пойми меня правильно, он все равно был неплохим отцом. Не был злым или буйным в пьяном виде. Просто он никогда не был трезвым. Работать он не любил, ему вполне нравилось сидеть дома и заниматься мной. Проблема была лишь в том, что мы не могли себе этого позволить, поэтому он постоянно перебивался случайными заработками, откуда его выгоняли за появление в пьяном состоянии, — он качает головой. — Да ладно, неважно. Суть в том, что после очередной попойки он отключился, и я не мог попросить его отвезти меня за бутсами. Я стал умолять маму. Она была такой уставшей, и мне было так стыдно, что я вспомнил об этом в самый последний момент.
Мы шли вдоль прибоя, но вдруг Лео останавливается, уставившись прямо перед собой, снова всматриваясь в горизонт.
— Сказали, это было от крайнего истощения. Возможно, она заснула за рулем, из-за чего машину вынесло на встречную полосу.
Сердце уходит в пятки, у меня вырывается испуганный вдох. Он лишь сглатывает, будто давно онемел к этой боли.
Лео поворачивается боком и приподнимает руку, так что татуировка на ребрах открывается целиком.
— Она погибла мгновенно, при ударе. Я оставался зажат в машине с ее телом, пока не приехали спасатели, но в итоге отделался лишь глубокой раной вот здесь, — он указывает на бок, прямо на татуировку.
Я наклоняюсь ближе, всматриваясь в синие чернила, и впервые замечаю сморщенный шрам, проходящий ровно посередине рисунка. Я инстинктивно протягиваю свободную руку, чтобы коснуться его, но вовремя прихожу в себя и прижимаю ладонь к груди.
— Все в порядке. Можешь потрогать, я не против.
Я поднимаю на него глаза, видя искренность и печаль в их голубой глубине.
— Я сидел на переднем сиденье, но не заметил, как она задремала. У нас играла музыка. Это было уютное молчание такое, какое всегда бывало у нас с мамой. Если бы я только заговорил с ней. Сказал что-нибудь. Заметил, что она засыпает, — он издает горький смешок. — Или если бы я просто, блять, вспомнил про эти чертовы бутсы до начала лагеря.
— Лео…
Его пальцы сильнее сжимают мою ладонь, и я провожу другой рукой по его боку, шрам ощущается шероховатым под моей кожей. От этого прикосновения мы оба вздрагиваем.
— Мне так жаль. Я… я не знаю, что сказать.
Он смотрит на меня, его глаза блестят от подступающих слез.
— Скажи, что я не виноват.
Я высвобождаю руку из его ладони и обхватываю его лицо обеими руками. Поднимаясь на цыпочки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, я произношу:
— Ты не виноват. Пожалуйста, — мой собственный голос срывается, — не думай так. Никогда так не думай, — он пытается отвернуться, опустить голову, но я крепко держу его лицо. — У меня сердце разрывается, когда я слышу, что ты так думаешь. Ты ведь не хочешь разбить мне сердце, Язычник?
— Никогда, Жимолость, — шепчет он.
Чего он не знает, так это того, что мне тоже нужно было услышать эти слова. Мне нужно знать, что у него не было намерения сделать мне больно, когда он отверг меня прошлым вечером. Я не позволю какому-то парню, которого едва знаю, разбить мне сердце, но глупо отрицать, что, уйдя вчера, он оставил на нем трещину.
— Лео? — спрашиваю я, все еще удерживая в ладонях его упрямый подбородок.
— Да?
— А где твой отец сейчас?
Я опускаю руки, но он перехватывает мои ладони своими.
— После смерти мамы он стал пить еще больше. Несмотря ни на что, он любил ее. Сильнее, чем меня, как мне кажется. Он винил во всем меня. Без нее он был разбит, окончательно и бесповоротно. Он не мог простить меня, да и содержать нас двоих тоже не мог, — он глубоко вздыхает и закрывает глаза. — И вот, в одну из суббот он отвез меня к Эверетту с ночевкой. И больше не вернулся.
— Лео… — выдыхаю я.
Он открывает глаза и смотрит на меня, на его губах играет слабая тень улыбки. Ее недостаточно, чтобы показались ямочки на щеках, но вполне достаточно, чтобы понять что он пытается держаться.
— Через несколько дней он наконец позвонил маме Эверетта и сказал, что уезжает в Техас. Извинился, что «повесил пацана» на нее. Рамосы приняли меня без лишних вопросов, в тот же день отдали мне гостевую спальню и никогда ни в чем меня не упрекнули.
— Лео, — снова говорю я. — Пожалуйста, выслушай внимательно то, что я скажу дальше.
Он кивает.
— Твой отец тебя не достоин. То, что случилось с мамой, было несчастным случаем, и в этом нет твоей вины. Мне жаль, что он бросил тебя. Мне жаль, что он оставил тебя один на один с твоим горем, — он выдавливает сдержанную улыбку. — И я очень рада, что ты нашел Рамосов, но, надеюсь, ты понимаешь, что им тоже очень повезло с тобой… как и мне, — я делаю глубокий вдох. — И последнее самое важное. Ты должен усвоить, что твой отец конченый мудак.
Его сдержанная улыбка перерастает в широкую ухмылку, а затем он взрывается раскатистым смехом. Он проводит руками по моим плечам и одним быстрым движением прижимает меня к своей груди. Одной рукой он бережно обхватывает затылок, а другую обвивает вокруг моей спины.
— Ну ты и штучка, Жимолость, — посмеивается он мне в волосы.
И с этими словами он подхватывает меня под мышки и взмывает в воздух. Прежде чем я успеваю возмутиться, он с размаху бросает меня прямо в набегающие волны.