Язычник и Жимолость

Над моей обувью. Над тем, как волосы падают мне на лоб, судя по всему. Наш водитель, пожилой мужчина по имени Генри, был совершенно очарован ею, пока она болтала без умолку о том, как сильно любит «Читос». Генри даже остановился на заправке, чтобы я мог купить ей пачку.

Когда мы сворачиваем на улицу её бабушки, единственные звуки в тишине, это наши шаги по тротуару и хруст, с которым она ест. Она молча протягивает мне пачку, и я выуживаю одну штуку.

Я даже не люблю «Читос».

Я просто люблю её. Мне нравится, что она делится со мной, поэтому я заставлю себя проглотить это просто потому, что она предложила.

Она доедает всё до последней крошки, когда мы подходим к её дому. Я забираю у неё пустую пачку и бесшумно запихиваю её в мусорный бак, стоящий в конце подъездной дорожки.

— А теперь потише, ладно, Жимолость?

— Ты зайдешь внутрь? — спрашивает она.

— Сможешь сама добраться до своей комнаты, не шумя?

Она улыбается, её глаза игриво блестят. Она качает головой. Врет. Поездка на машине и чипсы протрезвили её достаточно, чтобы она смогла подняться по лестнице и дойти до комнаты без единого звука, но, видимо, недостаточно, чтобы она перестала хотеть, чтобы я прокрался в спальню вместе с ней.

— Ты же понимаешь, что мне не стоит заходить, верно?

Она пожимает плечами.

— Ускользнешь, когда я усну? — Она задает этот вопрос так невинно, её ресницы трепещут, словно она не вынесет моего отказа.

Не думаю, что я справлюсь. Не думаю, что я когда-нибудь смогу сказать ей «нет».

— Хорошо.

Она прикусывает губу, пряча улыбку, которая, я знаю, так и просится наружу. Инстинктивно я касаюсь рукой её подбородка, большой палец тянет нижнюю губу вниз, высвобождая её из-под зубов.

— Никогда не прячь от меня свои улыбки, Жимолость. Мне нужно видеть каждую из них, особенно те, причиной которых стал я.

Я перекладываю ладонь, чтобы обхватить её щеку.

— Показывай мне каждую свою улыбку, и я сделаю всё, что ты захочешь, идет?

Она хихикает, и у меня такое чувство, будто меня ослепляет вспышкой света. Я не могу не улыбнуться ей в ответ.

Я беру её за руку и веду за дом, через калитку, пока мы не оказываемся на заднем крыльце. Я замираю, прислушиваясь к звукам в доме и проверяя, не горит ли где свет в окнах. Похоже, всё тихо, поэтому мы бесшумно поднимаемся по ступеням к стеклянной двери.

— Лео, подожди, — шепчет она. Она кладет свою руку поверх моей на дверную ручку, останавливая меня. — Я хочу… — она делает вдох. — Я никогда ни с кем раньше не целовалась.

Черт. Почему от этого признания мое сердце в груди делает кувырок?

— Если честно, я никогда и не хотела, — продолжает она. — Но… думаю, я хочу поцеловать тебя. Я… — Она смотрит на меня, её медовые глаза мерцают в лунном свете. — Я хочу, чтобы ты меня поцеловал.

В такие моменты вдруг осознаешь, что жаждал чего-то всю свою жизнь, но не был уверен, чего именно, пока оно не оказалось прямо перед тобой. Наверное, нечто подобное чувствует художник, когда впервые берет в руки кисть, или писатель, когда его первая история ложится на бумагу.

Это то чувство, когда понимаешь, ты существовал и до того, как нашел это чувство, но не понимаешь, как ты вообще жил раньше. Ты внезапно понимаешь, что больше не сможешь быть прежним без этого.

Единственное, что когда-либо было близко к этому чувству для меня — это серфинг, но, по правде говоря, я никогда не жил без серфинга. Я впервые встал на доску вместе с мамой, когда мне было четыре года. Я знаю, что не могу без этого жить, просто потому что мне никогда не приходилось пробовать.

А теперь я не понимаю, как прожил так долго, не поцеловав Дарби. Не знаю, как смогу существовать дальше без этого, теперь, когда она сама предложила, когда сказала, что хочет этого. Хочет меня. Не представляю почему. Наверное, потому что она пьяна.

Она пьяна.

Я прижимаюсь лбом к стеклянной двери её дома.

— Жимолость, малышка, — стону я. Это причиняет почти физическую боль. — Ты же знаешь, я не могу поцеловать тебя, когда ты в таком состоянии. Ты даже не уверена, что действительно этого хочешь.

Я поворачиваюсь к ней, ожидая увидеть грусть, но вижу лишь чистую решимость.

— А тебе слабо? — Она победно усмехается. Она помнит, я говорил ей, что никогда не отказываюсь от вызова.

Черт бы всё побрал.

— Дарби, — шепчу я обреченно. Я хочу её до безумия, но не могу этого сделать, не тогда, когда она в таком виде. Я не вынесу мысли о том, что утром она будет жалеть об этом, о чем-то настолько важном для неё, как первый поцелуй. Я не хочу стать её сожалением.

Я притягиваю её к себе, и её улыбка становится шире. Она верит, что я даю ей то, чего она просит.

Но я этого не делаю. Впервые в жизни я пасую перед вызовом.

Я даю ей единственное, что могу сейчас, прижимаю её к своей груди и касаюсь губами её лба, вдыхая аромат свежих цветов, запах её шампуня.

Когда она отстраняется, на её лице застыло разочарование. Я разбит.

Она откашливается и кивает, протягивая руку к дверной ручке.

— Спокойной ночи.

Я смотрю, как моя золотая девочка заходит внутрь одна, закрывая дверь прямо перед моим лицом.

Я уничтожен.