Язычник и Жимолость

— Ты лжёшь, — говорит она, склоняя голову ко мне, словно читая по моим чертам информацию, которую, как она знает, никогда не услышит из моих уст.

— Я не лгу. Я действительно хочу развратить новенькую в городе, — я дьявольски ухмыляюсь, прежде чем отмахнуться от этой мысли. — Тяжёлая ночь, но я в порядке. Увидимся позже, уверен. Спокойной ночи, Жимолость.

Она вздыхает.

— Подожди.

Прежде чем я успеваю ответить, окно захлопывается.

Я расхаживаю по заднему двору, как будто целую вечность, не зная, что она имела в виду, сказав мне подождать, не зная, сколько мне следует ждать, прежде чем сдаться и уйти. Наконец, я слышу, как открывается дверь и тихонько щёлкает, закрываясь, прежде чем какая-то фигура сбегает по ступенькам задней веранды. Щёки Дарби слегка разрумянились, её прекрасные волосы собраны в пучок. На ней хлопковые шорты, которые открывают отвлекающе много её гладкой кожи, и укороченная толстовка, дающая мне едва уловимый проблеск её живота.

Мои колени внезапно слегка подкашиваются.

— Привет, — говорит она.

Поняв, что мой взгляд жадно впитывал каждый дюйм её тела, я резко перевожу глаза на её лицо.

— Привет.

— Ну так что мы делаем?

Я прикусываю губу, скрывая улыбку.

— Что ж, думаю, будет лучше, если мы постепенно введём тебя в мир нарушения правил, да? Раз уж ты пробралась наружу, остаток ночи можем провести спокойно. Хочешь, сделаем парные татуировки? Или, может, проколем языки?

Её глаза расширяются, а рот приоткрывается. Кажется, она пытается что-то сказать, но просто сидит, разинув рот, как рыба. Я взрываюсь смехом.

— Я шучу, Жимолость. Первый урок развращения, перестань быть такой доверчивой.

Её рот сжимается, а ноздри раздуваются. Это чертовски мило.

Она толкает меня, бормоча что-то вроде «идиот», пока мы пробираемся в обход дома и выходим за калитку.

— Пойдём на пирс. Ты видела его ночью?

Она качает головой.

Мы вместе сбегаем вниз по холму.

— Кстати о татуировках, у тебя же есть одна, — говорит она.

— Ага, — отвечаю я.

— Я не видела, что именно. Я просто заметила ту, что у тебя на боку.

— Может быть, когда-нибудь покажу, если повезёт.

Я слышу, как она резко вдыхает, и не могу удержать улыбку, которую вызывает этот звук. Мне нравится так её ошарашивать.

— Значит, тебе уже восемнадцать?

Я качаю головой.

— Нет, мне семнадцать. Собираюсь в последний класс старшей школы. Татуировку сделал прошлым летом.

— О, я тоже.

Я оборачиваюсь и ухмыляюсь ей.

— Ты сделала татуировку прошлым летом?

Она закатывает глаза, но я замечаю лёгкий изгиб её губ.

— Нет, — протягивает она. — Я тоже иду в последний класс старшей школы. Мне исполнится восемнадцать 11 ноября.

— А мне, 2 мая.

Её брови хмурятся.

— Как ты сделал татуировку в шестнадцать?

— Я знаю одного парня, — пожимаю я плечами.

Она издаёт задумчивый звук, и мы продолжаем идти в тишине. Когда мы достигаем пирса, я слышу её вздох. Больше всего мне нравится в Пасифик-Шорс то, что он никогда по-настоящему не закрывается. Магазины и рестораны закрываются, но город оставляет огни гореть всю ночь. Нередко можно встретить людей, гуляющих по набережной после ночи в барах, любующихся им. Колесо обозрения стоит высоко, освещённое красным, фиолетовым и синим. Жёлтые огни обвивают перила пирса, делая его похожим на взлётно-посадочную полосу, уходящую в воду. Все пальмы, выстроившиеся вдоль набережной, украшены разноцветными огнями. Полнолуние делает всё это ещё ярче.

Я поворачиваюсь, чтобы поймать реакцию на лице Дарби. Судя по звуку, который она издала, я предположил, что она не видела пирс таким с тех пор, как переехала сюда. Её глаза горят от удивления, а губы слегка приоткрыты, лицо немного покраснело от нашей прогулки. Золотистая прядь волос падает ей на лоб.

Я всегда любил красоту ночной набережной, но быстро понимаю, что она не идёт ни в какое сравнение с девушкой, стоящей сейчас передо мной.

Я смотрю, как её глаза сканируют окрестности, лицо озаряется, когда она впитывает всю эту яркость.

— Это прекрасно, — говорит она.

— Моё любимое место в мире, — отвечаю я.

Её глаза встречаются с моими, и улыбка расцветает на её щеках, разливаясь по всему лицу. Она, возможно, самая непринуждённо красивая девушка, которую я когда-либо встречал. Я чувствую, как моё дыхание становится тяжёлым, а ноги снова превращаются в желе, но Дарби просто продолжает улыбаться мне беззаботно.

У меня такое ощущение, что Дарби — это тот тип человека, который может слишком сильно обо всём беспокоиться. Этот момент, вероятно, самый беззаботный из всех, что у неё были за последнее время, и внутри меня раздувается что-то вроде гордости от осознания того, что я ей это подарил.

Без единого слова я хватаю её за руку, таща к пирсу. Я не веду её на набережную или к колесу обозрения, вместо этого я веду её под него. Под пирсом есть место, где вода спокойна, и часто можно найти песчаных морских ежей, усеивающих пляж. Ночью огни пирса светят сквозь щели в досках, освещая пространство. Это заставляет тебя чувствовать, будто ты дышишь, стоишь и идёшь под водой, как будто защищённый от мира над тобой. Я иногда спускаюсь туда по ночам, подобным этой, когда я чувствую себя задушенным, бездомным и обузой. Ночам, когда я слишком много думаю о том, какой была жизнь до того, как я нашёл Рамосов, когда я слишком много думаю о том, какой была бы моя жизнь без них.

Мне нравится смотреть на эти огни сквозь набережную и опускать ноги в воду. Иногда я отплываю туда, где мои пальцы ног уже не могут коснуться дна, чтобы стать невесомым, почувствовать себя где-то ещё на некоторое время.

Пасифик-Шорс моё любимое место в мире, потому что это место, которое меня сформировало, но оно также часто кажется мне каждой ошибкой, которую я когда-либо совершал. Каждым обещанием, которое я когда-либо нарушал. Каждым разочарованием, которым я когда-либо был для тех, кого люблю. Когда я бунтую, нарушаю правила и вообще устраиваю переполох, мне кажется, что я немного отвоёвываю это, делаю Пасифик-Шорс своим, гарантируя, что никто здесь меня не забудет.