Лаки

— Тихо, тихо, — сказала мать, доставая из сумки пакетик бумажных платков и протягивая один Лаки.

— Спасибо, — сказала Лаки, вытирая лицо. Женщина посмотрела на коробку в руках Лаки, увидела сердечко, цветок, слова «Маме».

— Что это было? — тихо спросила она. Угрюмая дочь стояла с обиженным видом в нескольких шагах.

— Мам, — сказала подросток, — встречу тебя в кафетерии через час, ладно? — И ушла, не дожидаясь ответа.

— Что там был за подарок? — снова спросила женщина.

— Ф-ф-фарфоровая статуэтка. Р-р-ройял Д-д-даултон. С принцессой Дианой. Мама — б-большая поклонница. Я копила целый год. Ах, нет, нет, нет.

— Вы покупали её здесь? В этом торговом центре?

— Н-нет. Я зашла сюда только за открыткой. Статуэтку купила у антиквара в центре города. Он сказал, что такие очень трудно найти. — Ещё всхлип. — Не могу поверить. У меня всегда самое несчастливое везение, самое-самое несчастливое. Я просто хотела порадовать мамочку.

Женщина протянула руку и коснулась руки Лаки. Идеально. Это работало.

— Сколько стоила статуэтка? — спросила она.

— Сто сорок пять долларов. — Сердце Лаки колотилось так, что звенело в ушах. — Мне н-надо домой. Мама ждёт.

— Идёмте со мной, — сказала женщина. — Всё будет хорошо. — Лаки пошла за ней через парадный вход торгового центра к банкомату, где та сняла сто шестьдесят долларов и отдала всё Лаки. — Немного сверху, — сказала она. — Чтобы купить красивую открытку. Может, что-нибудь вкусное себе. Ты такая добрая девочка. Твоя мама должна тобой гордиться.

Лаки знала, что женщина думает о своей угрюмой дочери, горюя о безвозвратно ушедшем прошлом. Об объятиях, о поцелуях. О безоговорочной любви. Как можно не любить маму — если тебе посчастливилось её иметь?

— Спасибо, — сказала Лаки, пряча деньги в карман. Потом быстро пошла прочь, надеясь, что женщина думает: та спешит домой к маме.

Выйдя из торгового центра, она почувствовала, как газировка у неё внутри выдохлась. Купюры были надёжно спрятаны в кармане, но Лаки было ужасно. После «Сагамора», после Стеф и её матери, она начала подозревать, что каждая жертва будет оставлять след в ней — и не хотела, чтобы это оказалось правдой. Сегодня всё подтвердилось. Она одурачила эту женщину. А та ничего не заслуживала. Не заслуживала и того, как обращалась с ней дочь. Не заслуживала вообще ничего из случившегося.

Лаки плакала, когда вернулась домой, — настоящими слезами, шедшими из той тёмной, одинокой глубины внутри, которая, кажется, становилась всё больше с каждым днём.

Когда она вошла, отец вскочил с дивана. — Лаки, боже. Ты так долго. Что случилось?

Она протянула ему деньги. — Получилось, — сказала она. Взобралась на диван и укуталась в протёртый плед. И продолжала плакать, пока отец стоял рядом, растерянный и беспомощный.

— Где моя мать? — спросила она, когда смогла наконец говорить. — Мы можем попробовать найти её? По-настоящему попробовать, а не просто говорить, что пробуем?

Отец долго смотрел на неё, потом сел рядом. — Ты хочешь маму, — сказал он. Она кивнула. — И жизнь, не похожую на эту. Что-то другое. Что-то более… обычное. Это всё, чего ты по-настоящему хочешь, правда?

Она вытерла нос и кивнула снова.

— И тебя до сих пор мучает та твоя подруга, эта девочка, Стеф, и её мать Дарла. Ты жалеешь, что мы так с ними поступили. — Должно ли было её беспокоить, что отец читает её так же, как читает своих жертв? Может быть. Но не беспокоило. Она почувствовала облегчение — не нужно ничего объяснять.

Он молчал минуту, внимательно наблюдая за ней. Увидит ли он ещё что-нибудь — что-нибудь, чего она сама в себе не знает? — Собирай вещи, — сказал он наконец. — Собирайся полностью.

— Зачем? Куда мы теперь?

— В Бельвью, Вашингтон. Поедем навестим Стеф и Дарлу. Ты права. Мне нужно сделать тебе настоящий именинный подарок. Тот, которого ты действительно хочешь.

— Но они не захотят нас видеть, — сказала Лаки. — Не после того, как мы их обокрали.

— Они понятия не имеют, что мы их обокрали. И они будут рады нас видеть, поверь мне. Мне надо было додуматься до этого давным-давно.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Лаки сидела в круглосуточной закусочной в Тусаяне, за угловым столиком, маленькими глотками допивая очередную порцию кофе. Ноги ещё болели после двухчасовой пешей прогулки из Гранд-Каньона в этот аризонский городок. Ладонь жгло от пореза, хотя кровотечение наконец остановилось.

За грязными окнами закусочной стоял золотой час. Даже пыль на улице казалась особенной — но Лаки знала, что это не так, что это просто обычная пустынная пыль, покрывшая теперь её кожу и одежду за долгую прогулку.

— Ещё кофе? — Официантка стояла у столика, одна рука на узком бедре, другая сжимала кофейник. Она смотрела не на Лаки — её взгляд был прикован к ряду телевизоров за барной стойкой. На одном из них снова мелькала та женщина — манхэттенский прокурор, которую Лаки видела в гостинице у Джереми. Лаки хотелось встать и подойти поближе — эта женщина странно казалась кем-то знакомым, — но нельзя было привлекать внимание. Пришлось отвести взгляд от экранов, когда на одном из них появились её с Кэри лица над словами: «ПАРОЧКА АФЕРИСТОВ, БОННИ И КЛАЙД НАШИХ ДНЕЙ, ВСЁ ЕЩЁ НА СВОБОДЕ».

— Да, спасибо. И принесите, пожалуйста, завтрак весь день. Яичница-глазунья. Тост из пшеничного.

— Хорошо. — Официантка налила кофе, не отрывая взгляда от экранов. Когда она ушла, Лаки уставилась в столешницу, жалея, что нет книги — хоть что-нибудь занять руки и голову. Женский голос за соседним столиком прорезал её мысли.

— Слышали о той молодой паре, которая обирала всех этих стариков? Куда катится этот мир? Молодёжь нынче только берёт, берёт, берёт. Работать сами не хотят.

Лаки нахмурилась. Всех этих стариков.  Это были почти не старики. Да, ладно, кое-кто из клиентов был пожилым. Она прокручивала это в голове. Там были Гарри и Фэй Алперт — им было за восемьдесят, и Бёрт Мартинсон — старый вдовец. Да, вспоминая об этом — о том, как мало это её тогда трогало, — она чувствовала вину и стыд. Но что насчёт других клиентов, молодых и состоятельных, у которых денег было куда больше, чем им нужно, — чем кому-либо нужно? Что насчёт тех, кто, скорее всего, никогда не хватится пропажи?

Другой голос: — Слышали, один мужчина вынужден был отменить операцию на сердце — не может оплатить? Все деньги пропали. Говорят, устраивают благотворительный вечер, чтобы собрать средства. Бедняга. Я собираюсь пожертвовать.