Лаки

Она отступила, по-прежнему направляя нож на него, всё ещё дрожа. — Идите туда, — сказала она, указывая на дорогу. Она подумала о том, не потребовать ли назад похищенные деньги — они были ей отчаянно нужны. Но ещё нужнее было избавиться от него. Если разозлить его, он может попытаться отобрать нож. Она не была уверена, что сможет его удержать. Это должно закончиться, и немедленно. — Идите туда — и я вас не убью.

— Сука долбаная, — сказал он, но ближе не двинулся.

— Я не сука. Вам повезло, что вы со мной встретились, придурок. Теперь идите. Больше чтобы я вас не видела, ясно? — Она скомандовала: — Начинайте идти. Вон туда. — Она проводила его до дороги и указала в сторону каньона, всё ещё держа лезвие наготове. Он разок по-звериному рыкнул на неё, но потом повернулся и пошёл. Она чувствовала, как кровь капает с ладони на пыль у обочины. По спине и ногам тоже стекал пот. Когда мужчина превратился в точку на горизонте, она спустилась с откоса, подобрала рюкзак и бутылку с водой из пыли. Прыснула на язык остатки воды и начала дрожать.

Она подняла руку к цепочке и крестику — дрожь унялась. Именно в такие минуты — тяжёлые, одинокие — она сильнее всего желала матери, которую так и не смогла найти.

Лаки нагнулась, потянулась за скудными купюрами, оставшимися в туфле. В кустах рядом блеснуло что-то жёлтое. Лаки подошла, наклонилась и вытащила лотерейный билет — тот зацепился за тонкую веточку.

Она смяла билет в кулаке. Думать об отце, сидящем в тюрьме и неспособном помочь, не хотелось — это делало её ещё более одинокой. Клочок бумаги в руке ничего не стоил, она это знала, — но всё равно засунула его в карман и почувствовала пузырение надежды — на секунду. Этого хватило, чтобы двигаться дальше.

Март 1993 года

НОВИ, МИЧИГАН

— С днём рождения, малышка, — сказал отец. — Это счастливый год для тебя. Тебе исполняется одиннадцать. А одиннадцать — счастливое число. Этот год будет лучшим в твоей жизни.

Он протянул ей маленькую коробочку и чихнул. Всю неделю он боролся с простудой. Она открыла коробочку: внутри — изящные серёжки из розового золота с сверкающими бриллиантами. — Это настоящие бриллиантовые крошки, — сказал отец, пока Лаки разглядывала их.

— Они красивые, — сказала Лаки. — Но… у меня не проколоты уши.

— А. Да. — Он высморкался. — Они были единственным, что мне удалось стащить в ювелирном магазине.

Она видела, что обидела его.

— Ну ладно. Наверное, мне самому надо выйти, подзаработать немного на именинный торт и именинный ужин, — сказал он, вставая и начиная собираться.

Лаки почувствовала укол вины. — Прости, — сказала она. — Я не хотела сказать, что серёжки мне не нравятся. Просто, может быть… — Но она не закончила, потому что вещи, которых ей хотелось, — дискмен, фирменные рубашки, которые она видела на других подростках в торговом центре, — она могла добыть сама, без труда. По-настоящему она мечтала быть одним из этих нормальных детей — а эта мечта с каждым днём казалась всё более недостижимой. Она наблюдала за отцом в утреннем свете, падавшем в незанавешенное окно первого этажа дома, который они снимали в Нови. Потом закрыла крышку коробочки.

— Может, я сегодня поработаю одна, папа. Вместо тебя.

— Нет, всё в порядке.

— Думаю, я готова. Людям не всегда доверяют тебе, а я — ребёнок.

Он кивнул, взглянул на неё по-новому. — Детям всегда хотят доверять. Ладно, именинница. Ты в деле.

Она остановилась на «арбузном падении». Это был трюк, в котором она несколько раз помогала отцу, но никогда не пробовала в одиночку. Она взяла стеклянный стакан с кухни, положила его в плотный полиэтиленовый пакет и разбила молотком прямо в раковине. На звук разбитого стекла отец оторвал взгляд от газеты на диване, но ничего не сказал.

Она нашла коробку из-под обуви и насыпала битое стекло в неё, потом завернула всё в коричневую бумагу. Розовым маркером написала на бумаге: Маме . Добавила сердечко, потом цветок, потом решила, что достаточно.

— Пока, папа, — сказала она, выходя за дверь. — Иду в торговый центр.

— Вот это мой человек, — ответил он. — Удачи.

Пока она шла, держала свёрток в руках с благоговением — словно там лежало яйцо Фаберже или драгоценный камень.

Давние слова отца звенели у неё в голове: Ты сама должна верить в это, иначе ничего не выйдет.  И она верила. Верила.

У торгового центра она осталась на парковке, встав у края тротуара. Покупатели спешили мимо, она внимательно всматривалась в лица. Нет. Нет. Эта не подойдёт. Не он. Ага. Вот она. Та.

Она ступила с бордюра на пути у матери, торопливо шедшей с угрюмой дочерью-подростком в нескольких шагах позади. Именно дочь первой привлекла внимание Лаки. Эта женщина будет скучать по тем временам, когда дочь рисовала ей картинки и тщательно упаковывала подарки, жаждя маминого одобрения. Сейчас — уже нет…

Лаки всё это постигла в мгновение ока, и это знание было как полёт. Женщина оглядывалась на дочь, торопила её, пока та закатывала глаза и замедляла шаг. Лаки не нравилась эта девочка — потому что та понятия не имела, как ей везёт. Это было несправедливо.

Лаки приняла позицию. Женщина налетела на неё, и Лаки упала. На заднем месте наверняка будет синяк — но всегда приходится платить цену. Папа тоже говорил ей об этом.

Свёрток ударился об асфальт, и стекло внутри звякнуло.

Женщина обернулась и увидела Лаки, растянувшуюся на тротуаре у входа в торговый центр. — О господи, простите! — вскрикнула она. — Вы в порядке? — Она наклонилась помочь Лаки встать. Но Лаки осталась на месте и подумала о самом грустном, что только могла представить: о собственной матери, Глории, — об её отсутствии в её жизни. О том, что та девчонка и понятия не имеет. Глаза наполнились горькими, злыми, разрывающими душу слезами. Лаки села, взяла голову в ладони и принялась раскачиваться взад-вперёд на асфальте.

— Мамочка, — рыдала она. — Этот подарок для неё. Я копила месяцами, откладывала последнее. Это сюрприз для мамы. А она больна, о господи, что же мне теперь делать? — Ещё один всхлипывающий вдох. Она медленно поднялась на четвереньки и потянулась к коробке в нескольких шагах. — Слышите? — сказала она, встряхнув её. — Разбилось. Всё испорчено!

Женщина была убита горем. Она переводила взгляд с Лаки на дочь и обратно. Дочь лишь закатила глаза и пробормотала что-то о том, что мама такая неуклюжая и позорная, — от чего Лаки зарыдала ещё громче.