Страница 216 из 232
Самые мощные мужики стояли на центре. На фланге же народ был постройнее, и фланг не выдержал. Рыцари влетели в каре, разрывая строй. Несколько коней прорвались внутрь, топча людей, и их всадники – гремя железом, принялись рубить направо и налево своими длинными мечами.
Сергей видел это краем глаза, но не мог отвлечься – его ряд держал фронт. А там, в глубине каре, уже работали алебардисты. Били по ногам коней, по спинам всадников, по шлемам. Кто‑то из щитоносцев, развернувшись, ударил щитом в круп лошади, да так лихо, что сбил с ног. Другой, оставшись без оружия, вцепился в рыцаря и стащил его с седла голыми руками. Третий просто бросился под копыта, прикрывая собой пушкаря.
Те, кто прорвался, были обречены. Их закололи пиками, зарубили алебардами, добили мечами. Всё это заняло меньше минуты. И как только последний всадник рухнул на землю, каре сомкнулось снова – без команды, само, как затягивается рана.
Сергей мельком огляделся. Внутри строя, на утоптанной земле, лежали вперемешку люди и лошади. Своих он насчитал пять человек. Все щитоносцы, до последнего державшие фланг. Они даже упали внутрь, как и полагается, лицом к врагу.
Каре устояло.
И мало того, что когда перезарядившиеся пищальщики дали залп поверх голов, двинулось вперёд, наседая на норманнов, не давая им развернуться для новой атаки. Барабан бил не умолкая, и Сергей уже настолько привык к нему, что не замечал.
И вдруг, ни с того ни с сего, в памяти всплыла одна история которую он вычитал будучи еще школьником. Был такой поляк, то ли Шишка, то ли Пшишка, он уже не помнил. Знал только что тот командовал войском и так болел за своих, что перед смертью сказал: когда меня убьют, сдерите с меня кожу и натяните на барабан. Хочу всегда быть со своими бойцами. Пусть мой голос ведёт их в бой.
Сергей тогда, пацаном, не поверил. Думал – байка. Красивая легенда, каких много. Но сейчас, шагая под этот бешеный ритм, глядя на спины тех, кто стоял рядом, он вдруг подумал что наверное не такая уж и неправда.
Надо будет у Анны спросить, но потом.
– Расход! – рявкнул он, услышав голоса пушкарей, сообщающие о готовности.
Строй разошёлся ровно настолько, сколько нужно для выстрела. Грохнуло. Пушки, пищали, мушкеты – всё слилось в один раскатистый удар. Дым накрыл каре с головой, и сразу же, перекрывая звон в ушах, Сергей рявкнул:
– Щиты!
Каре захлопнулось. Норманны опешили – он видел это по их лицам, по тому, как передние замешкались, налетая на спины тех, кто ещё стоял. Но присутствия духа они не теряли. Уже через секунду снова ломились на щиты, рубили мечами, били топорами, орали и плевались сквозь забрала. Кто‑то из щитоносцев упал на колено, но его тут же подхватили под руки, втащили внутрь строя. На его место встал другой.
И тут, откуда‑то сбоку, заорали.
Сергей покосился, давясь дымом. Справа, шагах в семидесяти, бежали мечники. Ещё одна сотня, не меньше. Они вынырнули из‑за дымовой завесы и, размахивая клинками, неслись на каре. А слева, в сером мареве, снова разгонялась конница. Копыта глухо били в землю, и тяжёлые кони, всхрапывая, набирали ход.
– Сука! – выругался Сергей. Каре и так держалось из последних сил, а тут эти. Он даже почувствовал, как холодок пробежал по спине. Холодок понимания, – сейчас решится всё.
Он перевёл взгляд на своих. Лица серые от сажи, глаза красные, но щиты сомкнуты. Стоят.
– Левый фланг! Конница! Правый – мечники! – заорал он, перекрывая грохот. – Всем держать строй! Держать, мать вашу!
Барабан не умолкал. И каре, побитое, но не сломленное, готовилось принять удар еще с двух сторон.
Говорят, чудес не бывает. Но когда внезапно подул ветер, Сергей понял: бывают. Ещё как бывают. Сильный, солёный, рванувший со стороны моря, он словно по заказу разорвал дымовую завесу. И в открывшемся просвете, в каких‑то ста метрах от берега, он увидел флагман.
Корабль уже развернулся бортом. Весь – от медного носа до транцевой кормы, от ватерлинии до верхушек мачт – он был виден как на ладони. Шесть девятифунтовых бронзовых орудий левого борта смотрели прямо на берег. Сергей видел, как пушкари, крошечные фигурки на фоне огромного корпуса, замерли с фитилями в руках. Видел, как Бородин, стоя на мостике, поднял руку. Видел, как рука опустилась.
И флагман исчез в облаках дыма.
Шесть стволов левого борта ударили одновременно. Грохот был такой, что колыхнулась вода. Огненный веер картечи перепахал берег, как гигантский плуг. Там, где только что крича и размахивая мечами неслось подкрепление, встала стена огня, дыма и летящих во все стороны ошмётков. Людей просто смело, будто их и не было.
Конница, увидев, что стало с пехотой, резко отвернула в сторону. Но передние продолжали наседать. Дав слабину, они навалились с удвоенной силой, рубя по щитам, пытаясь прорваться.
Сергей знал норматив перезарядки бортовых пушек. Он считал про себя – раз, два, три, – и, выждав ровно столько, сколько требовалось, отдал приказ:
– Отход! Бегом!
Каре рвануло назад. Не рассыпаясь, не ломая строй – просто развернулось и понеслось к стене. Норманны замешкались на мгновение – слишком неожиданным был этот рывок. И этого мгновения хватило. Дистанция разорвалась – не на много, на каких‑то тридцать шагов. Но для пушкарей на флагмане больше и не требовалось.
Борт корабля вновь окутался дымом шести одновременно ударивших стволов.
Грохот. Свист картечи. И там, где только что бежали норманны, встала стена огня, дыма и кровавых брызг. Передние ряды просто исчезли – их срезало под корень, разорвало на куски. Задние, те, кто уцелел, шарахнулись в стороны. А каре уже втягивалось в ворота.
Сергей вбежал под арку последним. Он обернулся, глядя на усеянный телами берег, на горящие корабли, на отступающих в дыму врагов. И выдохнул, радуясь что все получилось. Да в натяжечку, да, как всегда на тоненького, если бы не ветер, если бы не Бородин, лежать бы ему сейчас на задымленном поле, вповалку с теми, кого они только что перемололи. Повезло. Просто повезло.
Кто‑то сунул ему кружку. Он опрокинул в себя воду, даже не глотая, – просто вылил в горло, чувствуя, как холодная струя прокатывается по пищеводу. Кружка опустела. Он вернул её, и огляделся.
Вокруг суетились. Раненых оттаскивали к стене, укладывали прямо на землю, на расстеленные плащи. Андрей‑медик, перемазанный кровью, склонился над щитоносцем, которому рассекло плечо, и быстро, без лишних слов, накладывал шов. Рядом перевязывали другого – тому пробили бедро, и он, сцепив зубы, смотрел в небо, пока его товарищ затягивал бинт.