Недосягаемый

ГЛАВА 14

ГЛАВА 14

ЗОЯ

Вернувшись в свое кресло, я закрываю глаза и отворачиваюсь, потому что мне нужна минута. Все это слишком тяжело. Я до сих пор не привыкла к эмоциям, которые он во мне пробуждает, — таким острым и внезапным, требующим пространства, которого у меня просто нет.

Все это из-за меня или из-за его потребности побеждать?

Он посмел явиться в мой дом, в мое личное, священное пространство, и забрал меня у семьи. Забрал у людей, которых я люблю больше всего на свете… ничего со мной не обсудив.

И да, я знаю, что он сидел в тюрьме и никак не мог со мной связаться. Я понимаю. Это логично. Риск был слишком велик. Но понимание не избавляет от боли. Не притупляет острое чувство того, что меня бросили.

Я ничего не могу с собой поделать: мне кажется, что он оставил меня, когда я нуждалась в нем больше всего. После всего, что мне пришлось пережить… он исчез. Просто пропал. Мое сердце до сих пор не успело с этим смириться. Оставленные им следы уже давно изматывают меня. А теперь он сидит здесь и толкает речь о том, что он глава дома, о своих правилах и о том, как отныне все будет. В этом нет ничего особенно странного, ничего совершенно необычного или неприемлемого.

Но все равно больно.

Наконец он встречается со мной взглядом, а я отворачиваюсь, прикрывая грудь рукой, словно пытаюсь удержать внутри нечто жизненно важное, не дать ему выплеснуться наружу.

— Думаешь, если дашь мне все, чего я захочу, то я в тебя влюблюсь? Раста́ю? — спрашиваю я резким шепотом. — Я не просто еду в Ирландию. Меня туда увозят. После всего этого времени. После всего, что произошло.

Я шумно выдыхаю.

— И я согласилась, потому что… потому что ты говоришь, что я твоя.

Я замолкаю, подыскивая слова.

— Ты так говоришь, и все же…

Я качаю головой и замыкаюсь в себе, словно отступаю в бункер.

Мы летим на самолете в Ирландию.

Навстречу совершенно новой жизни.

А как же праздники? Увижу ли я их снова? А мой день рождения?

Я сердито смахиваю подступающие к глазам слезы, ненавидя их за то, что они меня выдают.

— Ты не можешь вот так держать чувства в себе и ничего мне не говорить, — произносит он мягко, но твердо. — Я не смогу помочь, если не буду знать.

А я не хочу, чтобы он знал. Не совсем. Не все. Поэтому продолжаю упрямиться, не сдаюсь. Словно, если буду притворяться достаточно убедительно, он не увидит меня насквозь. Но он видит.

— Иначе было нельзя, — снова тихо говорит он.

— Ты Гробовщик, Шеймус, — едва слышно шепчу я.

Его брови сходятся на переносице.

— И в чем проблема?

— Разве ты сам не понимаешь, что натворил? — Я отворачиваюсь. — И хочу ли я вообще знать?

Я слышала слухи. Видела тени правды. Была свидетельницей многого — собственными глазами, собственными руками.

Но знаю ли я на самом деле, что творили мои братья?

Это другое, упрямо убеждаю я себя. Они моя семья. У меня никогда не было над ними власти.

Но разве над этим у меня когда-нибудь была власть?

— Нам предстоит долгий перелет, любимая, — ласково говорит он. — Что тебе принести поесть?

— Я больше не голодна, — отвечаю я, и даже сама слышу капризные нотки в своем голосе.

— Тебе нужно что-нибудь съесть, дорогая, — произносит он так мягко, словно разговаривает с раненым существом.

И это разрывает меня изнутри. Как этот мужчина может быть тем самым человеком, о котором ходят все эти слухи?

— Что еще ты скрываешь, Шеймус? — спрашиваю я почти умоляюще. — Скажи мне правду. Пожалуйста. Теперь, когда мы женаты…

На последнем слове мой голос срывается.

— Теперь, когда мы женаты, я хочу знать все.

— Ага, — отвечает он. — Теперь между нами не будет никаких тайн. Я не утаю от тебя ни единой вещи, малышка. Ты понимаешь?

— Совсем ничего? — спрашиваю я, слегка потрясенная.

Даже Рафаил многого мне не рассказывал.

— Ничего, — повторяет он. — Спрашивай о чем угодно.

— Хорошо… Ты говорил, что у тебя четыре брата и сестры. Это правда?

— Ага, — без колебаний отвечает он.

Я моргаю и киваю. Ну конечно. Все сходится. Такие семьи, как его и моя, обычно бывают большими. В количестве — сила. Стабильность. Наследие.

— И ты самый старший?

— Ага, — отвечает он, кивая.

— Кто еще входит в твою семью?

— Ну, — начинает он, — мой отец, Кинан… Когда-нибудь ты с ним познакомишься.

Он говорит это небрежно, не настаивая.

— Но не сразу, — добавляет почти виновато. — Потому что мне не следовало привозить тебя домой.

— Хорошо, — тихо отвечаю я, стараясь не показать, как сильно меня это задело. — Он не захочет со мной познакомиться?

— Нет-нет, дело совсем не в этом, — быстро успокаивает он меня, качая головой. — Просто… пока рано.

Как мило. Я киваю, сглатывая ком в горле. Плотно сжимаю губы и подношу руку ко рту — старая привычка.

Он смотрит на меня уже мягче, и его глаза загораются, когда он меняет тему.

— Еще моя мама. Ее зовут Кейтлин. Ты ее полюбишь. Ее все любят.

— Да? — Мне удается слабо улыбнуться. — Что ты можешь о ней рассказать?

— До того как выйти замуж за моего отца, она вела довольно бурную жизнь, — отвечает он, задумчиво поглаживая подбородок. — Она была дочерью смотрителя маяка. Отец держал ее вдали от остального мира. Был тем еще затворником.

В такие моменты в Шеймусе появляется нечто притягательное. Теперь, когда мы снова рядом, даже при таких странных обстоятельствах, когда ставки невероятно высоки и все кажется почти невозможным, мне хочется лишь слушать его. Пусть говорит без умолку. Пусть заполняет словами и теплом пространство между нами.

Мне нравится, как пляшут его глаза, когда он погружается в воспоминания. Как двигаются руки во время рассказа. Этот мягкий, ритмичный ирландский выговор, наполненный чувствами, особенно когда он говорит о семье.

— Но, Шеймус… — тихо произношу я, глядя на него. — Ты ведь знаешь, что я… я тоже люблю свою семью.

— Знаю, малышка.

Он тянется ко мне, и его голос густеет от понимания.

— Я знаю, что любишь.

— И обещаю, — продолжает он, — так будет не всегда, хорошо? Просто… пока это самый безопасный вариант. Ты понимаешь?

Я киваю и снова отворачиваюсь к иллюминатору, не доверяя своему голосу.

— Кто еще? — спрашиваю я через несколько мгновений.