Непоколебимый

Не только потому, что он привык все контролировать, но и потому, что заботится обо мне своей жестокой, невыносимой манерой, от которой хочется одновременно кричать и таять.

И какого черта рядом с ним я чувствую себя в безопасности?

Поэтому поступаю единственным разумным образом — киваю и соглашаюсь.

И все же…

— Но я никогда раньше не ездила на мотоцикле.

Его брови удивленно приподнимаются.

— Правда? Это легко. Я помогу.

Я даже не уверена, что сестра когда-нибудь каталась с ним. Она боялась мотоциклов и ненавидела, что он на них ездит, но в конце концов уступила, увидев, сколько радости ему это приносит.

У него один из тех массивных, мощных мотоциклов. Чертовски красивый — весь из блестящего черного металла и серебристого хрома.

Я провожу пальцем по черному краю шины и только по дрогнувшему уголку его губ понимаю, что Вадька за мной наблюдает.

Он вытирает руки тряпкой.

— Откуда она у тебя? — спрашиваю я.

— Всегда вожу с собой, — отвечает он так, словно это самая естественная вещь на свете.

Я ношу в сумочке блеск для губ, а он возит на мотоцикле тряпки.

Ну ладно.

Прекрасно.

Почему так сексуально наблюдать, как он отступает от открытого капота и вытирает масло с больших мужественных рук? Рукава белой рубашки закатаны до локтей, ворот расстегнут, открывая загорелую кожу и татуировки.

Хорошо.

Все в порядке.

Пора взять себя в руки.

Вадька объективно привлекательный мужчина.

Факт.

Нужно быть полной дурой, чтобы этого не замечать.

Еще один факт: он был женат на моей сестре.

Должно ли это вызывать отвращение?

Понятия не имею.

Вызывает?

Вздох.

Нет.

Заставляет чувствовать себя виноватой?

Еще как, блядь.

Почему?

Меня к нему тянет?

Без вопросов.

Я практически сохну по нему, как школьница.

Значит, следующий вопрос…

Его тянет ко мне?

Я видела, как он влюбился в мою сестру. Видела, как сильно ее обожал. Была рядом в день, когда в нее стреляли, и смотрела, как она умирает у него на руках.

И до конца жизни ни за что не забуду его криков. Как он пытался ее спасти, умолял о помощи.

Этот звук преследует меня до сих пор.

Я отворачиваюсь от него.

Хочу стереть ту ночь. Не только потому, что Мария должна быть сейчас рядом, но и потому, что не желаю снова и снова переживать ту боль — как происходит каждый раз, когда я нахожусь с Вадькой.

Тогда почему кажется, что только он понимает: в моем сердце осталась дыра, которую уже никто и никогда не заполнит?

Он подходит и молча снимает кожаную куртку с сиденья мотоцикла.

— Ты ее наденешь, и это не предложение. Ездить на мотоцикле без кожаной защиты небезопасно.

— А ты?

Он одаривает меня уничтожающим взглядом и закатывает глаза, а затем держит куртку, раскрывая рукава, чтобы я могла ее надеть.

Я краснею, отворачиваюсь и просовываю руки в рукава.

Я оказалась права.

Кожа мягкая, словно масло, еще теплая и пахнет им.

И мне это безумно нравится.

— Но у меня нет…

Не успеваю договорить, как он нахлобучивает мне на голову шлем. Затем помогает отрегулировать ремешок.

— Полагаю, вместе с тряпками ты возишь запасной шлем?

— Да, — рокочет он. — Но этот подбирали для твоей сестры.

Господи.

На мне шлем, который должна была носить моя сестра… сидя позади своего мужа на его мотоцикле.

Но потом он тихо добавляет: — Она ни разу его не надела. Я просто всегда возил шлем с собой на случай, если она передумает и все-таки решится попробовать.

И мое сердце…

О господи, мое сердце.

Со мной все очень плохо.

Кажется, мне нужен психотерапевт или что-нибудь в этом роде.

— Я не умею ездить пассажиром на мотоцикле, — признаюсь я, и мне хочется по-детски надуть губы.

Мне неприятно признаваться, что я чего-то не умею. Я высоко ценю собственную независимость и самостоятельность.

Но он не поддразнивает меня.

Не смеется.

Просто смотрит тихим, уверенным взглядом и говорит: — Почти ничего уметь не нужно. Просто садись и крепко держись.

Он устраивается на мотоцикле, слегка поворачивается и подзывает меня жестом.

— Поставь левую ногу на подножку. Перебрось правую через сиденье. Теперь садись ближе… Да, вот так. А теперь обхвати меня за талию.

Я выполняю его указания.

Чувствую, какой он сильный, крупный и мускулистый.

Близость мгновенно становится интимной — настолько, что я к этому не готова.

— Просто держись, — говорит он. — Обхвати меня за талию и не отпускай. Я умею управлять мотоциклом. Ничего плохого с нами не случится.

Он запускает двигатель, и мы трогаемся.

И все мои безумные, саморазрушительные мысли, пропитанные скорбью…

Исчезают.

Потому что.

Это.

Потрясающе.

Сердце взмывает, разум проясняется, восторг затапливает каждую конечность.

А мы еще даже не разогнались.

Мои руки обнимают единственного человека, на которого я могу положиться. Я сижу позади него, выбившиеся из-под шлема волосы развеваются, ветер хлещет по телу, а машины вокруг превращаются в размытые пятна.

Никогда в жизни я не чувствовала себя такой свободной.

— Это потряса-а-а-а-юще! — кричу я в воздух, но ветер мгновенно проглатывает слова.

Даже не знаю, слышит ли он меня.

Вадька управляет мотоциклом с безупречным мастерством — словно был рожден для этого. Уверенно и грациозно. Кажется, он немного красуется передо мной.

И меня это вполне устраивает.

Я не знаю, как объяснить происходящее, кроме одного слова…

Красиво.

Как дикая лошадь, несущаяся галопом по полю. Как орел, взмывающий в небо. Как водопад, обрушивающийся на острые скалы.

В том, как Вадька ведет мотоцикл, есть нечто величественное, могущественное и опьяняющее.

Ничего подобного я в жизни не видела.

Я сдерживаю слезы.

Не знала, насколько сильно мне это нужно.

Не хочу останавливаться.

Хочу, чтобы он продолжал ехать вечно.

Хочу навсегда остаться здесь — на заднем сиденье его мотоцикла, забыв о боли, страхах и тревогах.

Забыв, что сестра погибла так, как никогда не должна была погибнуть.

Забыв, что я не смогла удержать осколки семьи вместе, как бы ни старалась.

Забыв обо всем, кроме одного — свободы здесь и сейчас.

Я не знаю, куда мы едем и как туда доберемся.