Непоколебимый

Вижу, как он касается боковой части шлема, и кажется, будто что-то говорит.

А потом его голос раздается прямо у меня в ухе: — Как ты там?

О боже.

В шлемах есть переговорные устройства?

Это так круто.

Я сижу прямо за его спиной и теперь слышу голос так, словно он шепчет мне на ухо.

Разумеется, сквозь вой ветра и рев двигателя мы не могли бы услышать друг друга. Но затем голос Вадьки снова потрескивает у меня в ухе — низкий, хриплый и невероятно близкий.

— Нажми кнопку с левой стороны. Услышишь щелчок. Это означает, что теперь я тебя слышу.

Я шарю пальцами по шлему, слегка дрожа, нахожу маленький выпуклый кружок и нажимаю.

Щелк.

— Хорошо, — говорит он.

Его голос проникает прямо в голову, словно теперь он находится внутри меня.

— Возле подбородка есть микрофон. Не кричи. Просто говори. Я услышу все.

От того, как он произносит последние слова — я услышу все, — по позвоночнику пробегает дрожь.

— Даже если я буду тебя материть? — проверяю я.

Поддразнивание вырывается автоматически — броня против внезапной беззащитности, которую я ощущаю, слушая его голос и крепко обнимая его тело.

— Особенно тогда, мелкая нахалка, — рычит он. — А теперь держись. Мы не просто катаемся. Мы мчимся.

Двигатель взрывается ревом, и мы срываемся с места. Дыхание застывает где-то между страхом и безжалостным успокоением от его полного контроля.

— Можно не останавливаться? — спрашиваю я, не в силах скрыть восторг. — Это самая потрясающая, блядь, вещь, которую я делала в жизни. Я вообще не хочу останавливаться. Хочу, чтобы ты ехал и ехал. О боже, не могу поверить, насколько это приятно.

Его смешок скользит по моему позвоночнику.

Я ухмыляюсь.

Нет, я, блядь, улыбаюсь.

И, кажется, впервые после похорон сестры.

Теперь ничто не приносит мне столько радости.

Вообще, блядь, ничто.

— Потрясающе, правда? Жаль, Мария не смогла этого испытать.

Я киваю, потому что согласна.

И говорить о сестре таким образом кажется правильным. Будто она всего лишь ненадолго уехала, а не оставила нас коллективно разваливаться на части при каждом воспоминании о ней.

— Не думаю, что ей бы понравилось, — признаюсь я. — Она не любила американские горки. Даже на велосипеде не любила кататься. И высоты боялась.

— Это правда, — отвечает он.

И тут я понимаю: странным образом то, что мне не приходится смотреть ему в глаза — даже несмотря на руки, обхватывающие его крепкий торс, и голос в моем ухе, — одновременно делает происходящее интимным и помогает разговаривать.

Мне хочется рассказать ему все.

Хочу извиниться за то, что кричала на него и обвиняла в недостаточной заботе о племяннике, хотя он делает все возможное.

Хочу признаться, что Мария оказалась в баре той ночью по моей вине. Если бы я не попросила ее приехать и обсудить мою очередную драму, она осталась бы дома с Лукой.

Хочу сказать, что он был для моей сестры лучшим мужем, каким только мог быть. И хотя она умерла слишком рано, ей досталась жизнь, которой она заслуживала: муж боготворил ее, вокруг находились любящие люди, а самый милый мальчик в мире обожал свою маму.

Хочу рассказать обо всем этом.

Но молчу.

И снова растворяюсь в поездке.

Это так чертовски приятно.

Я вздыхаю одновременно с ним, и мне хочется крепче его обнять.

Хочется сказать, что я его люблю.

Но не так, как женщина любит мужчину, в которого влюблена.

Я люблю его как брата.

Так ли это?

Затем он снова касается чего-то на шлеме и начинает говорить, но на этот раз я не слышу его слов.

Еще до того, как он заканчивает, ощущаю, как изменяется напряжение в его теле: спина слегка выпрямляется даже на ходу.

Что-то произошло.

Что-то изменилось.

Его голос снова звучит у меня в ухе: — Планы изменились, Рут.