Непоколебимый

— Правда? Спасибо, мам.

Щеки горят.

Да что со мной происходит?

Я не краснею.

И раньше никогда не плакала.

А теперь за две минуты успела сделать и то и другое.

— Нам пора, — говорит Вадька.

Теперь он снова серьезен. Мамина реплика позабавила его гораздо меньше, чем меня.

Черт.

Он думает, что я с ним флиртую?

Не хочу делать ничего, из-за чего он начнет меня избегать.

— Прости, — тихо произносит он. — Сообщение, которое пришло, когда мы вошли, было от Рафаила. Нам нужно уходить. Дело срочное.

Сердце начинает колотиться быстрее.

— Хорошо. Какая жалость, — бормочу я. — А я надеялась, что мы проведем здесь весь день.

Почему каждый раз, когда мне удается заставить его улыбнуться, кажется, будто я одержала победу?

Но мне уже спокойнее: мама приняла лекарство и теперь готовится к обеду. Ее новая комната выглядит чистой и светлой, поэтому хорошо, что ее переселили. Сюда попадает больше солнца.

Ненавижу приезжать сюда одна, но с кем-нибудь рядом все не так плохо.

И после недолгих слез мне стало легче.

Нужно было выплакаться.

Возможно, скоро придется сделать это снова.

— Что происходит? — спрашиваю я.

Он упоминал что-то об ирландцах.

— Пока не знаю. Мне нужно связаться с Рафаилом.

— А Лука?

— Он в безопасности с Зоей.

Когда мы подходим к моей машине, я чувствую легкую вину — пока не вспоминаю, что Лука находится с Копыловыми. Они наверняка его кормят, развлекают и заботятся о нем.

Мы собирались вернуться домой, приготовить еду на гриле и вместе поужинать.

Как семья.

Но мама теперь спокойна, лекарство она приняла, а мне нужно немного побыть одной.

— Увидимся дома?

— Да, — отвечаю я с легким кивком.

Я действительно хочу попрощаться с племянником, к тому же умираю с голоду. Но надолго не останусь, потому что нужно вернуться к себе. Хочу бездумно поваляться на диване, возможно, съесть немного мороженого и какое-то время полистать в телефоне бесконечный поток плохих новостей.

— Увидимся там.

Я сажусь в машину, а он оседлывает мотоцикл и заводит двигатель. Рядом со мной раздается низкий рокот. Я достаю телефон и проверяю сообщения.

Почему он до сих пор не уехал?

Хочет убедиться, что я благополучно доберусь домой, или…

Он не двигается.

Я делаю вид, что не наблюдаю за ним боковым зрением, и завожу машину.

Вернее, пытаюсь.

Когда поворачиваю ключ, раздается странное тихое щелканье. Не веря своим ушам, я пробую еще раз.

И еще.

И еще.

Блядь.

Вадька наблюдает за мной. На голове шлем, под ним рокочет огромный мотоцикл, но он не трогается с места. Наконец перебрасывает ногу через сиденье, подходит к машине и стучит костяшкой по окну.

Я опускаю стекло.

— Не заводится?

— Да, — отвечаю со вздохом. — Понятия не имею, в чем дело.

— Открой капот, — рокочет он.

Глаза недоверчиво прищурены, потому что он, очевидно, считает поломку результатом моего пренебрежительного отношения к машине.

Вздохнув, я открываю капот. Он копается внутри и рассматривает детали, в которых я ничего не понимаю, потому что совершенно не разбираюсь в автомобилях. Потом хмурится и качает головой.

— Эй, я вовремя прохожу техобслуживание, ясно? Даже не начинай меня осуждать, приятель.

Поднимается резкий ветер, и мне становится холодно. Я растираю голые руки. День был теплым, но небо быстро затянуло тучами и заметно похолодало. Теперь я ругаю себя за то, что не взяла толстовку, свитер или хоть что-нибудь.

Он с любопытством смотрит на меня.

— Почему ты сразу об этом подумала? С чего решила, что я тебя осуждаю?

— Потому что недавно ты говорил всякое дерьмо о том, что я не слежу за машиной, — пожимаю я плечами. — Это же очевидно, разве нет?

Он наклоняется над открытым капотом, и прядь волос падает на лоб.

Мне хочется ее убрать.

Хочется сказать, что он не обязан этим заниматься, потому что я буду чувствовать себя дерьмово, если он испачкает маслом идеально белую рубашку.

Но я слишком завороженно смотрю на его большие ладони, лежащие по обе стороны от двигателя, на губы, сжатые в тонкую линию, и вспоминаю, с какой удивительной легкостью он справился с моей матерью.

Ох, Вадька.

— Я не проверяю, насколько хорошо ты ухаживала за машиной, Рут. Я пытаюсь понять, не копался ли в ней кто-нибудь.

Все годы после того, как сестра вошла в эту семью, я была связана с Копыловыми лишь косвенно. И только сейчас впервые осознаю, насколько жизнь Вадьки — и даже моей сестры — отличалась от моей.

Да, когда я добывала сведения, то передавала их семье.

Да, я подружилась с Копыловыми.

Но не припомню, чтобы мне хоть раз приходилось задумываться, не копался ли кто-то в моей машине.

Что все это означает?

Я вспоминаю, как ходила за покупками с Марией, а ее сопровождали телохранители. Вспоминаю маленький красный огонек на ее телефоне, означавший, что Вадька постоянно отслеживает ее местоположение.

Мне казалось, что это чересчур.

Что он перегибает палку.

Я никогда по-настоящему не понимала, что происходило.

Но теперь я начинаю понимать.

Снова растираю руки, но это почти не помогает согреться.

— Надень мою куртку, — рокочет он, кивая на кожаную куртку, брошенную на сиденье.

Нет.

Не хочу надевать его куртку. Она будет пахнуть им, окажется теплой, кожаной, а это все слишком, блядь, интимно. Я сейчас не готова к близости.

Не теперь.

Поэтому качаю головой.

— Со мной все нормально.

Он переводит взгляд на меня. Я жду, что он начнет настаивать, но Вадька лишь качает головой и снова возвращается к машине.

— Ну?

— Думаю, дело в стартере. Не вижу никаких признаков того, что кто-то копался в машине. Пока.

— Тогда вызовем эвакуатор или…

— Нет. Я попрошу Матвея забрать ее. Он внимательнее все осмотрит. Ты сядешь сзади на мой мотоцикл, и я отвезу тебя домой.

Что он подразумевает под домом?

Собирается отвезти меня к себе? В семейный дом Копыловых? Или в мою квартиру?

Имеет ли это значение?

Мне просто нужно отсюда уехать.

— На этой машине ты никуда не поедешь, — рычит он.

Я открываю рот, чтобы возразить.

— Это не обсуждается.

Голос стальной.

Окончательный.