Непоколебимый

ГЛАВА 5

ГЛАВА 5

РУТ

Я не сразу понимаю, что все еще смотрю на телефон, — только когда Лука тянет меня за руку. Я растерянно моргаю и пытаюсь понять, что сейчас произошло.

Вадька связывает меня с сестрой так, как никто другой.

Во всяком случае, по-настоящему.

Мама помнит Марию из нашего детства — девочку с косичками и разбитыми коленками, которая босиком танцевала во дворе. А меня почти не помнит. Теперь уже нет. Поэтому после каждого визита к ней внутри остается еще больше пустоты. Я чувствую себя еще более израненной. Беззащитной.

Все становится только больнее.

Кроме Зои, среди моих друзей — лишь несколько местных, которые до сих пор здесь живут, и пара постоянных посетителей бара, все еще способных смотреть мне в глаза. Но даже они теперь разговаривают со мной так, словно я ходячая бомба замедленного действия — медленно отсчитывающая секунды и опасная.

В этом нет ничего нового. Люди и раньше так себя вели.

Но не они.

Не те, кто прежде считал меня сделанной из железа.

Теперь я чувствую себя хрупкой, будто меня выдули из тонкого стекла.

И ненавижу это.

Господи, как же я это ненавижу.

Но Вадька говорит о Марии так, словно она все еще здесь. И какая-то часть меня — та, о которой я никогда не говорю вслух, — верит, что, возможно, так и есть.

Через месяц после ее смерти в бар пришла Анисса, жена Матвея. Она почти ничего не сказала. Просто заказала напиток и вложила мне в ладонь красивый фиолетовый кристалл.

— Это аметист, — мягко произнесла она, словно даже слова могли оставить синяк. — Он помогает исцелению. Некоторые верят, что благодаря ему мы сохраняем связь с любимыми людьми.

Я поблагодарила ее настолько вежливо, насколько смогла, и пододвинула напиток через стойку.

Матвей называет ее своей маленькой ведьмой. Она всегда увлекалась такими вещами — картами таро, кристаллами, эфирными маслами и всем остальным. Раньше я не обращала на это особого внимания. Просто улыбалась и кивала.

Я бросила камень в дальний угол ящика с мелочью, потому что не хотела на него смотреть. Но, оставив его там, добилась прямо противоположного. Теперь приходится видеть его каждый раз, когда открываю ящик, чтобы дать посетителю сдачу.

Впрочем, сейчас такое случается нечасто. Наличными почти никто не расплачивается.

Но все же.

Пара раз за вечер — возможно, уже слишком много.

Надо его переложить.

А кристаллы вообще нужно как-нибудь очищать?

— Можно мне еще взбитых сливок, мама?

Сердце подскакивает к горлу. Глаза застилают внезапные жгучие слезы.

Но Лука осекается и быстро качает головой.

— Нет. Не мама. Прости.

От его тихого детского голоса, такого осторожного и мягкого, когда он произносит прости, сердце разбилось бы у кого угодно.

Мое раскалывается надвое.

Я приседаю перед ним, смотрю в глаза и заставляю себя улыбнуться сквозь слезы.

— Все хорошо, малыш. Я ведь немного на нее похожа, правда?

Он едва заметно кивает. Потом снова опускает взгляд на блинчики и больше почти ничего не говорит.

— Вот. Можешь взять еще немного взбитых сливок.

— Ты даешь мне больше, чем папа.

Разумеется, даю.

Вадька тот еще Скрудж.

Съест слишком много взбитых сливок — заболит животик…

Я закатываю глаза, глядя в пустоту, и снова поворачиваюсь к посуде, торопливо вытирая лицо, пока Лука не заметил.

— Нам нужно съездить в магазин и купить продукты. Хочешь поехать с тетей?

— Да! Я буду тебе помогать, — отвечает он, восторженно болтая маленькими ножками.

Я оглядываюсь через плечо и улыбаюсь, хотя в груди что-то болезненно сжимается.

Знаю, глядя на него, Вадька видит только Марию: те же ясные глаза, те же розовые щеки, те же мягкие каштановые кудряшки, идеально обрамляющие лицо.

Но и на папу Лука очень похож.

У него рот Вадьки — с таким же строгим изгибом губ, сильная челюсть и ямочка на подбородке. И хотя лицо все еще по-детски круглое, я уже вижу: однажды его черты станут резче. Приобретут ту же суровость, что и лицо Вадьки. У него такие же темные брови и такое же тихое, серьезное выражение.

Я отворачиваюсь.

Почему я думаю об этом именно сейчас?

Одни дети точные копии своих мам. Другие похожи только на пап. А некоторые, как Лука, представляют собой идеальное сочетание обоих родителей.

Телефон вибрирует от сообщения, и сердце снова подскакивает к горлу: я по-глупому надеюсь, что это Вадька.

Да что, черт возьми, со мной творится?

Но ничего не могу с собой поделать. Эти короткие разговоры — несколько неловких, странных сообщений — стали самым волнующим событием за последние месяцы.

Самым сильным… чувством за последние месяцы.

Я не до конца понимаю происходящее, но наша общая скорбь почему-то делает мою ношу немного легче. Будто я тащила ее за собой, а он молча подошел, встал рядом и помог мне нести.

Когда я остаюсь одна или, что еще хуже, нахожусь среди людей, скрывать горе кажется невозможным.

Но от Вадьки его прятать не нужно.

И поэтому нести эту ношу становится легче.

— Я скоро пойду в школу, тетя, — говорит Лука, болтая ногами под столом и допивая сок.

— Хочешь еще?

Я наливаю ему немного и уже представляю строгий взгляд Вадьки. Как он качает головой. Его молчаливое родительское неодобрение.

Он не разрешил бы Луке еще сока.

Ну и ладно.

— Ты рад? — спрашиваю я, наполняя голос искусственной веселостью, словно пропускаю солнечный свет через трещину в стене. — Нам нужно купить тебе одежду, обувь и всякие другие вещи. И еще рюкзак.

Лука кивает, и его лицо озаряется так, словно я только что пообещала ему целый мир.

Возможно, для маленького мальчика так и есть.

Осенью он начнет ходить в подготовительную школу, хотя Мария этого не хотела. Ей нравилось самой заниматься с сыном, и они с Вадькой решили отдать Луку в школу, когда ему исполнится шесть. В здешних местах так поступали многие.

Но существовала очередь — длинная, на годы, а не на месяцы. Я помню, как они впервые внесли в нее его имя. Господин Я-Все-Планирую — то есть Вадька — рассудил, что, если Лука получит место уже к пяти годам, то сможет постепенно и без лишнего стресса привыкнуть к школьной жизни.

Но я знаю: сейчас Вадьке хочется, чтобы у сына был четкий распорядок.

— Помоги мне загрузить посуду в посудомоечную машину, — с улыбкой говорю я. — Перед поездкой в магазин немного приберемся.