Непоколебимый

Он встает из-за стола и смотрит на свою тарелку.

— Не хочу.

Я вскидываю бровь и гадаю, хватило бы у него наглости сказать Вадьке, что он чего-то не хочет.

Я впервые встретила Вадьку, когда мне было всего четырнадцать. Он был парнем моей старшей сестры. Поначалу я в него влюбилась, но быстро подавила эту влюбленность.

Она безумно его любила.

У всех нас было дерьмовое детство. Его отец был жестоким ублюдком, а моя мама сама оставалась почти ребенком. Вадька постепенно вошел в нашу жизнь и, однажды появившись, уже никогда не уходил.

Я знала его еще до вступления в братву. И понимала: после того как Рафаил стал опекуном своих младших братьев и сестер, а также паханом братвы Копыловых, Вадька неизбежно последует за лучшим другом.

Вадька и Мария следили, чтобы я ходила в школу. Они серьезно относились ко всему: распорядку, чистой одежде, оценкам и встречам с учителями.

Отец Вадьки состоял в мотоклубе «Ночные волки» — своего рода российской версии «Ангелов ада». Он срывал злость на сыне, используя его вместо боксерской груши. Я до сих пор помню вечер, когда Вадька сказал, что никогда и ни при каких обстоятельствах не поднимет руку на своего ребенка. Что станет тем отцом, которого у него самого не было.

Мария была с ним согласна.

Они составляли прекрасную команду.

Были такими родителями, каких мне самой всегда хотелось иметь.

Иногда все просто складывается именно так.

Я смотрю на племянника и раздумываю. Нам предстоит провести вместе целый день. Если он уже сейчас капризничает, день будет очень долгим.

Он пытается привлечь внимание или что?

Я ничего не знаю о воспитании детей.

Поэтому склоняю голову набок и выразительно на него смотрю.

— Ты ел из этой тарелки. Я приготовила тебе завтрак. Будет правильно, если ты поставишь ее в посудомоечную машину.

— Нет, — отвечает Лука, скрещивая руки на груди.

На его руках все еще остались маленькие ямочки, напоминающие мне, каким он был, когда только начинал ходить.

— Ты бы сказал папе нет? — спрашиваю я.

Это до странности напоминает угрозу вот погоди, отец вернется, и я сразу жалею о своих словах.

Но они производят желаемый эффект.

Лука широко раскрывает глаза, затем качает головой и немного его опускает.

— Нет.

— Почему?

— Потому что папа меня накажет.

Я скрещиваю руки и стараюсь изобразить самый строгий взгляд, на какой способна.

Почему мне так легко противостоять взрослым, а четырехлетний ребенок, как выясняется, способен взять надо мной верх?

— Думаешь, тетя тебя не накажет?

Он прав — не накажет.

Но, может, удастся взять его на блеф?

Лука хмурится, словно всерьез обдумывает мои слова.

— Я обещала, что мы поедем за покупками. Но если ты не будешь хорошо себя вести, я не куплю тебе угощение, — объясняю я. — Разве ты этого не понимаешь?

Конечно же, куплю.

Он немного размышляет, затем берет тарелку и приносит ее мне.

Я с облегчением выдыхаю.

Кризис предотвращен.

Хорошо. Значит, подкуп.

Подкуп работает.

— Поможешь мне запустить стирку, мы быстренько приберем весь дом, а потом перед поездкой я разрешу тебе немного посмотреть мультики. Договорились?

Голова болит. Вадька был прав — прошлой ночью я почти не спала. Домой вернулась только в два, а потом не могла уснуть, думая о племяннике и муже сестры.

Думая о Марии.

Некоторые люди во время скорби полностью останавливают свою жизнь. Не едят, не спят, не работают. А другие продолжают двигаться, притворяясь, будто их жизнь не остановилась с оглушительным скрежетом. Будто солнце по-прежнему восходит. Будто они не носят на груди огромный валун каждую минуту каждого дня.

Наверное, совсем ничего не чувствовать было бы хуже.

Наверное.

Мне-то откуда знать.

Поэтому я с головой ухожу в уборку. Я всегда так поступала, и это действительно помогает. Включаю музыку и загружаю посудомоечную машину. Собираю всю грязную одежду, отношу в прачечную и запускаю стирку, а потом складываю мятые вещи из сушильной машины. Убираю игрушки Луки, выношу вторсырье на крыльцо, чтобы Вадька позже с ним разобрался, и мысленно отмечаю, что потом нужно навести порядок в кладовой и холодильнике.

Пока хотя бы положим начало.

Морозилка почти пустая, но я нахожу несколько подписанных контейнеров с едой. Похоже, когда в гости приезжала пожилая бабушка, Вадька заморозил пару запеканок.

Старые русские женщины не терпят, когда русские вдовцы голодают. Это своего рода закон.

Я достаю одну запеканку, ставлю на столешницу немного разморозиться и иду проверить Луку. Он натянул до груди потрепанное одеяло и не отрывается от экрана.

Увидев меня, слегка машет рукой.

— Еще несколько минут, а потом будем собираться.

Телефон снова вибрирует. Я решаю, что пришла очередная реклама, но на этот раз мне звонят.

О нет.

Это из учреждения, где живет мама.

Я отвечаю и молюсь, чтобы новости оказались хорошими.

— Это Рут.

— Здравствуйте, Рут, — деловито произносит голос на другом конце линии. — С вашей матерью произошел очередной инцидент. Я надеюсь, вам удастся ее образумить.

О нет.

Почему именно сейчас?

На заднем плане слышатся крики.

Черт.

Я стискиваю зубы.

— Что происходит?

— Она отказывается принимать лекарства, — отвечает медсестра.

Какого черта они ожидают, что я заставлю ее принять лекарства?

Это их работа, а не моя.

— И? Это ваша работа. Я не могу заставить ее выпить таблетки.

Если закатывание глаз можно услышать по телефону, то сейчас я именно это и услышала.

— Вы ее дочь. Мы пытались дозвониться другой дочери, но вызов перешел на голосовую почту, поэтому следующей позвонили вам.

Я еще сильнее стискиваю зубы.

— Я уже как минимум в шестой раз говорю, что ее старшей дочери больше нет с нами. Пожалуйста, удалите ее номер из списка.

— Хорошо, прекрасно. Незачем на меня огрызаться.

Замечательно.

Человек предпочел занять оборонительную позицию вместо того, чтобы признать: он сыплет соль на открытую рану.

— Спасибо. Включите громкую связь, я поговорю с мамой.

— Мне надо на горшок, — сообщает Лука, скрестив ноги.

— Иди. Иди на горшок. Ты уже большой мальчик.

Надеюсь?

А мне не нужно потом его… вытереть или что-нибудь такое?

Какого черта?