Разводиться запрещено

Эпизод восемьдесят четвертый: ЕА. Нечаевы.

Есть три сценария мгновенного уничтожения человечества: падение крупного астероида, гамма-всплеск из космоса и столкновение с блуждающим звездным объектом. Вероятность каждого, к счастью, ничтожно мала. Но Нечаев несется по коридорам к номеру новобрачных с такой стремительностью, словно один из апокалиптических прогнозов официально подтвердили, и до конца света остались считанные минуты.

Несется со мной на руках.

Я всеми силами ему помогаю: силами мысли, силами сердца и силами намертво сцепленных у него на шее рук. Фату нет необходимости держать. Она тянется по воздуху, как инверсионный след от самолета.

Огни бра на стенах – ведущие нас маяки. Гулкие удары подошв о мраморные плиты – обратный отсчет.

Воздух плотным потоком бьет по лицу. Скорость просто немыслимая, а мне все кажется, что сам мир кто-то взял и замедлил.

Такой вот армагеддон. Четвертый сценарий.

Первая жесткая нехватка кислорода ощущается еще в коридорах, вторая – как только врываемся в номер. Аномальная вспышка в солнечном сплетении лишает возможности дышать, в буквальном смысле выжигая внутренности. Еще миг спустя искры расходятся по всему телу, и организм, врубая аварийный режим, начинает наращивать обороты. Все, что копилось годами – пять лет! – выходит на экстремальную рабочую мощность.

Нечаев толкает дверь ногой, и я, реагируя на последующий грохот, судорожно вздрагиваю.

Роскошь интерьера и весь этот свадебный декор, над которым так трепетно старались наши мамы, не воспринимается. Никак. Зрение то уходит в узкий туннель, то просто размазывается. В фокусе задерживается лишь наша общая с Нечаевым тень, ползущая по полу, стене и выворачивающаяся на потолке. Она кажется невероятно огромной и отчего-то устрашающей.

Распадаемся, как сбитый шаттл[1]. Впрочем, на два равноправных обломка, которых тотчас тянет обратно в единое целое. Секундная заминка, чтобы поймать ориентиры, а дальше – тесный, удушающий захват. Трудно понять, кто на кого набрасывается. Мы, блядь, просто сталкиваемся. Как две черные дыры, уничтожаем пространство и тут же заново формируем другое.

Руки бесчинствуют, словно накопили свой максимум, и теперь, касаясь желанного объекта, со всей интенсивностью его выдают. Рты крест-накрест друг друга кроют. Впиваясь, пульсируя и отстреливая, неотвратимо раскачивают новообразовавшуюся конструкцию.

Это, черт возьми, ни хрена не поцелуй. Это алчная попытка высосать друг из друга воздух, энергию, разум и душу.

На этих попытках стучат зубы. Привычный и обожаемый мной вкус Нечаева мешается с солью, кровью и адреналином. Внизу живота бурлит котлован. В нем выношенные годами желания, страхи, пороки и боль. Боль заставляет выдавать рваную какофонию звуков. Я нападаю и обороняюсь. Рычу и скулю. Целуемся все агрессивнее, отчаянно вжимаясь друг в друга, прорастая насквозь и на отдачах свирепого удовольствия частично вырывая посеянное с корнями.

Температура, давление – все стремится к критическим отметкам. Сердце колотится, в дичайшей панике подступая к горлу. По венам бьет резкими толчками. В ушах одуряюще шумит. Кожные барьеры плавит. А мышцы сводит острая лихорадочная тряска.

Чувствую себя живой стихией. Первозданной, мятежной и угрожающей.

Взрыв неизбежен.

Сегодня так много было сказано про степени и уровни, но никто, даже мы сами, не знал, что нас охватит столь тяжелая, высшая стадия взаимного безумия. Это чистая агония страсти, стремительно переходящая в апогей. Этот апогей устраивает фейерверк из наших нервов, воспламеняя каждый из них и с азартом отправляя ввысь. Абсолютно, блядь, каждый.

Мы шманаем вещи, пытаясь, не разлепляясь, раздеть друг друга. Я, вопреки неровной дрожи в пальцах, кое-как справляюсь с пуговицами на рубашке Егора. Шлепнув его по прессу, чтобы поджал и без того сухие мышцы, силой вытаскиваю ткань из-под ремня и суматошно скидываю с крутых плеч.

Дальше дело не идет, потому как у Нечаева руки подняты. Они за моей спиной – сражаются с молнией, без конца дергая заевший бегунок. В этот самый момент раздается жуткий треск кружева, и меня от понимания, что Егор тупо вырвал его, испоганив мое великолепнейшее платье – платье, которое я хотела сохранить как часть нашей истории! – бьет ебучий нерв.

– Ты что?!.. – ору на хрипе.

Этот крик – просто вспышка. Резко детонирует в пространстве и почти сразу же гаснет, стоит нам лишь скрестить взгляды.

Гипнотический зрительный контакт создает сакральное энергетическое поле, в котором нет места мыслям, правилам, условностям и иллюзорным ценностям. Есть только чувства и неистовая потребность в ощущениях.

«Да похер же…» – постановляем относительно платья за время паузы.

И снова друг на друга набрасываемся. С еще более яростным голодом. Он просто становится жарче, ненасытнее, опаснее. Безжалостно дорываем платье, полностью избавляя меня от него. В корсете и трусах остаюсь, когда по ковролину глухо скачут запонки Егора. Растерзанная нами рубашка, наконец, покидает его раскаленное, бурно вздымающееся тело.

Он жадно мнет ручищами мои ягодицы и жмет меня к себе, через белье насаживая на свой огромный сук. Ни на миг не разрывая поцелуя, освобождает из чашек грудь, ласкает ее и трет ребром ладони между ног – все это хаотично, в процессе неразрывной сцепки. Напирая, Нечаев непрерывно проталкивает нас вглубь номера. На ходу ломая траекторию, с диким нетерпением дергает пряжку ремня, сами брюки и боксеры… Одежда застревает где-то в районе его колен, мешая двигаться, но мы одержимо тащимся к цели, пока задняя поверхность моих ног не врезается в основание кровати.

Тяжело падаем на матрас. Я на спину, он – в последний момент подставив руки для упора, сверху.

Лишь после этого Нечаев, изловчившись, зло стягивает с себя остатки вещей. Следом, общим рывком, мы освобождаем от трусов меня. Метры фаты просто сминаем в ком и швыряем к изголовью. Корсет, безрезультатно с ним повозившись, тоже оставляем.

У нас совсем мало времени. Совсем мало времени.

Мать вашу. Его просто нет.

На Егоре остаются черные носки. Плевать.