Страница 86 из 108
Глава 31 Все разбивается вдребезги
Глава 31 Все разбивается вдребезги
У Стаса сегодня был день рождения.
Этот личный праздник он твердо решил отметить с максимальным размахом. И не в своей квартире в центре города, где места для толпы маловато, а в огромном родительском коттедже прямо здесь, в Родниках. Там было и просторно, и безумно эффектно для того грандиозного представления, которое он задумал. Трехэтажный особняк с кирпичными башенками, неоновой подсветкой фасада и глухим двухметровым забором как раз то, что нужно, чтобы впечатлить статусных гостей, которые сами давно уже ничему в этой жизни не удивляются.
Пригласительные Орлов разослал еще за неделю. Ответы от золотой молодежи прилетели быстро: абсолютно все клятвенно обещали быть к назначенному часу.
Кроме Кати.
— Кать, ну мы же договаривались, ты ведь обещала прийти, — вкрадчиво процедил он в трубку, когда она в очередной раз попыталась сухо отвертеться от визита.
— Это было до того, как ты начал распускать свои грязные руки и махать кулаками, — деревянным голосом ответила она.
— Кать, если уж ты про кулаки и законы заговорила… — Стас довольно, хищно усмехнулся в динамик, потирая пальцем разбитую челюсть. — То спешу тебя расстроить: я уже съездил в клинику и официально зафиксировал абсолютно все свои побои. Стоит мне черкнуть одну короткую заяву на твоего ненаглядного Воробья и будет твоему гаражному механику клетка. Настоящая, железная, как для самой глупой птички. Года на два общего режима, со всеми вытекающими. Ты ведь этого для него не хочешь, правда?
Катя в трубке глухо, оцепенело молчала.
— Так что, Катенька, сделай одолжение, оденься сегодня вечером покрасивее, — ласково, но с явной угрозой продолжил Стас, наслаждаясь своей тотальной властью. — Я безумно люблю, знаешь, когда ты то свое облегающее синее платье с блестками надеваешь. В нем у тебя грудь просто классно выглядит, так сочно…
Договорить он так и не успел, Катя резко оборвала вызов.
Стас ничуть не обиделся. Он лишь сыто, громко рассмеялся на всю пустую комнату и лениво откинулся на кожаную спинку дорогого кресла, закинув ноги на журнальный столик. В его безупречном плане мести оставался всего один маленький, финальный кусочек пазла. И тогда вся эта мозаика окончательно сложится в идеальную картину его личного триумфа.
Ванька весь день внутренне готовился к тому, что в боксы с минуты на минуту нагрянет вчерашний громила Гошан со своими вышибалами и потребует три тысячи долларов. Но его почему-то не было. Тревожная, гнетущая тишина тяжелым грузом нависла над притихшим автосервисом на Вишневой.
Из больницы вестей тоже не поступало. Мама упрямо не выходила на связь. Не выдержав этого ожидания, Ванька сам лихорадочно набрал номер ординаторской кардиологии, но на том конце провода ему ответили сухо, бездушным казенным голосом: «Состояние пациентки стабильное, без видимых изменений».
— Что значит «без изменений»⁈ — в панике спросил он, срываясь. — Это хорошо или плохо, доктор?
— Лечащий врач при обходе вас подробно проинформирует, — отрезали в динамике и сразу положили трубку.
Ванька со злостью сжал телефон в кулаке так сильно, что костяшки пальцев побелели до судороги.
Гарик, молча наблюдавший за его пограничным состоянием со своего верстака, весь день лихорадочно соображал и в конце концов придумал, как можно осторожно добыть хотя бы часть необходимой суммы.
— Слышь, Птиц… Я тут подумал. Я возьму кредит, — негромко сказал он, старательно не глядя на друга и ковыряя отверткой старую деталь. — Прямо сегодня в онлайн-банке на себя оформлю, под залог моей «ямахи», если надо. Ты мне потом потихоньку, без процентов отдашь, когда все устаканится.
— Сколько тебе дадут? — Ванька тяжело поднял на него взгляд.
— Ну… я не знаю, сколько одобрят. На первое время, на лекарства там… Точно должно хватить. А еще можно в интернете, в соцсетях объявить срочный благотворительный сбор средств для Полинки. Люди сейчас охотно помогают, знаешь? Я сам в пабликах часто такое читал, мигом закрывают суммы.
— Не буду я клянчить деньги у чужих, незнакомых людей, — жестко, как отрезал, произнес Ванька.
— А у своих, значит, тоже нельзя? — Гарик наконец отложил инструмент и серьезно, в упор посмотрел на него. — Я — свой, Ваня. Ты — тоже свой. И Матвей… Мы же, блин, одна команда, Птиц, со школы вместе! Мы все в лепешку расшибемся, но поможем мелкую спасти. Слышишь?
Ванька ничего не ответил. Комок в горле мешал говорить. Он лишь едва заметно, благодарно кивнул другу.
Короткое сообщение от Кати пришло ровно в восемь вечера, когда на город уже опустились густые сумерки.
Оно было пугающе странным. Коротким, сухим, без ее привычных забавных смайликов и без традиционного «Привет, любимый, как твои дела?». В тексте светился лишь точный адрес особняка в Родниках, но вовсе не ее собственного дома. И следом шли три ледяных предложения, написанных словно под чью-то диктовку:«Приезжай прямо сейчас по этому адресу. Я буду тебя ждать на месте. Нам нужно поговорить» .
Ванька перечитал это сухое, ледяное сообщение раз пять подряд. Каждое слово кололо глаза, и внутри все болезненно сжималось от четкого, пугающего осознания: это окончательный провал. Катя уступила отцу. Послушала сурового Алексея Борисовича, взвесила все и теперь просто хочет лично поставить жирную точку в их коротких, сотканных из лжи отношениях. Присланный адрес чужого пафосного дома в Родниках лишь подтверждал его худшие опасения: она возвращалась в свой мир элиты, куда ему, простому механику в раздолбанных кедах, вход был навсегда закрыт. Она звала его, чтобы официально попрощаться.
Он собрался за считанные минуты. Натянул чистую темную футболку, обычные джинсы и аккуратно пригладил волосы у зеркала, стараясь лишний раз не смотреть на свой фиолетовый синяк. Вызывать такси на этот раз не стал. Раскошеливаться теперь, когда на счету была каждая копейка ради жизни сестры, точно не стоило. Поехал на обычном рейсовом автобусе, угрюмо слушая, как за окном монотонно стучат колеса по асфальту, и отрешенно глядя на темнеющее вечернее городское небо. Сердце внутри билось глухо, как перед казнью.
Присланный адрес привел его на окраину Родников. Коттедж с кирпичными башенками, неоновой подсветкой фасада и глухим двухметровым забором выглядел откровенно некрасивым, слишком вычурным, с явным, кричащим перебором лепнины и тяжелых барельефов. У хозяина этого места раздутое эго явно зашкаливало за все мыслимые пределы.