Страница 87 из 108
Из-за высокого забора доносилась оглушительная клубная музыка с такими плотными, тяжелыми басами, что от них физически вибрировало где-то глубоко в груди.
Ванька подошел к массивным кованым воротам и нажал на кнопку звонка. Из-за глухой стены ничего не было видно, но мощные цветные прожекторы изнутри вовсю разукрашивали ночное небо над Родниками в ядовито-синий, красный и зеленый цвета.
Электронная калитка бесшумно щелкнула, открываясь, и он шагнул внутрь, готовый принять свой последний, самый горький удар.
Просторный двор особняка был до отказа забит пестрой толпой людей. Десятки извивающихся в такт ритма тел, пьяный хохот, звон хрустальных бокалов, мелькание непомерно дорогих платьев и холеных пиджаков золотой молодежи. Расторопные официанты с подносами ловко сновали между гостями, кто-то с криками прыгал в бассейн, совершенно не обращая внимания на прохладный вечер, а кто-то вальяжно развалился в шезлонгах с дымящимися сигарами.
Ванька резко остановился у самого входа. Он в полном оцепенении вообще не понимал, куда именно попал. И главное зачем Катя пригласила его на этот пафосный чужой праздник жизни, чтобы сказать «прощай»? И где вообще она сама?
Он лихорадочно оглядывался по сторонам, отчаянно выискивая ее светлую макушку среди этого бурлящего, пестрого человеческого моря, но натыкался лишь на чужие, абсолютно равнодушные и высокомерные лица мажоров.
— Ну что, все-таки прилетел на мой огонек, птенчик?
Чья-то тяжелая, хозяйская рука с размаху опустилась Ивану прямо на плечо.
Ванька резко обернулся, сбрасывая чужие пальцы. Рядом стоял Стас в безупречной белой рубашке с небрежно закатанными рукавами, с хрустальным бокалом в одной руке и бутылкой какого-то непомерно дорогого коллекционного алкоголя в другой. На его халеном лице блуждала широкая, сытая и абсолютно довольная улыбка. Нижняя губа, правда, все еще оставалась припухшей после их недавней драки, но это именинника, кажется, сейчас совершенно не смущало.
— А у меня, между прочим, сегодня день варенья, Воробей, — Стас театрально развел руки в стороны, картинно обводя взглядом бурлящую толпу. — Вот, празднуем потихоньку. Ну как тебе? Нравится? Примерно так и выглядят настоящие тусовки для по-настоящему богатых людей.
Ванька угрюмо молчал, намертво сцепив челюсти.
— А-а-а, ты, наверное, уже вовсю стреляешь глазами по углам в поисках Катюхи? — Орлов сочувственно покачал головой, артистично изображая глубокую жалость. — Я бы, конечно, безумно хотел тебе сказать, что ее здесь нет и в помине, но… — он сделал томительную паузу, явно наслаждаясь каждой секундой своего триумфа, — моя личная королевишна сегодня здесь! Ну же, смотри!
Он лениво указал горлышком бутылки на небольшой кованый балкончик возле левой кирпичной башенки особняка. Катя сидела там в полном одиночестве — в светлом платье, небрежно завязав волосы высоко в свой красивый хвостик, и отрешенно глядела куда-то вдаль, поверх голов гостей. Она не танцевала, не улыбалась и ничего не пила. Она просто сидела неподвижно и смотрела на темнеющее небо.
— Ну давай, спаси ее, отважный рыцарь, из этого замка! — Стас гадко усмехнулся и с силой подтолкнул Ваньку кулаком с бутылкой в спину. — Иди же к ней, иди. Чего застыл?
Ванька на автопилоте сделал один тяжелый шаг вперед. Потом другой.
И Катя на балконе вдруг посмотрела прямо на него. Словно интуитивно почувствовала его присутствие сквозь толпу. Их взгляды мгновенно встретились. Но вместо радости на ее лице отразился испуг: она порывисто встала и стремительно ушла вглубь дома, скрывшись за темной стеклянной дверью. Она бежала от него.
Ванька замер как вкопанный посреди дороги.
Рядом беззаботно смеялись незнакомые люди, оглушительно гремела клубная музыка, кто-то с брызгами плескался в подсвеченном бассейне, а он стоял один-одинешенек посреди этой чужой, лощеной, ослепительно блестящей жизни и чувствовал себя грязным, неуместным лишним элементом. Точно так же, как всегда чувствовал себя в этих элитных Родниках. Как всегда рядом с Катей — бесконечно близко, но одновременно на расстоянии целой недосягаемой Вселенной.
Он опустил голову, посмотрел на свои старые потертые кеды, на обычные джинсы, на дешевую футболку — и внутри у него окончательно что-то оборвалось. Иван с
леденящей ясностью понял, что ему здесь просто не место. Никогда не было и никогда не будет. Ложь рассеялась. Катя послушалась отца и сделала выбор в пользу Стаса.
Он круто развернулся спиной к особняку и быстро зашагал к выходу.
— Катька — моя, Воробей, — голос Стаса, раздавшийся за спиной, больше не был слащавым или наглым. В нем явственно зазвенела холодная, хозяйская сталь. — Пришла ко мне на день рождения как миленькая. Она сейчас в своем родном кругу, среди своих. А тебе здесь делать абсолютно нечего. Уяснил наконец свой статус, гараж?
Ванька с силой сбросил его ладонь со своего плеча и размашистым шагом направился дальше к электронной калитке.
— Вань!
Она окликнула его сзади. Громко, отчаянно. Но он упрямо не обернулся, продолжая идти дальше.
— Ну ладно, поговорите, — великодушно бросил Стас, лениво отпивая из бокала. — Чисто на прощание, так и быть. Катюх, кстати, зря ты не надела то облегающее синее платье, что я тебе говорил. Ты в нем настоящая секси-девочка! Но это светлое на тебе тоже ничего так, красивое.
Ванька до скрипа стиснул зубы, так сильно, что вчерашнюю разбитую скулу свело тупой, пульсирующей болью.
— Вань… — Катя заступила ему дорогу, остановившись всего в нескольких шагах. Растерянная, смертельно бледная, со вздрагивающими плечами.
— Что? — Иван наконец остановился и тяжело посмотрел на нее. Он горько окинул взглядом всю эту бурлящую пьяную публику, неоновые прожекторы и сверкающий бассейн. — Знаешь, я оценил весь этот масштаб. Ты именно этого, что ли, хотела, когда присылала мне то сообщение и звала сюда?
— Я… я тебя не звала, Вань, — растерянно и тихо произнесла она, качая головой.
— А кто тогда? — он горько усмехнулся разбитыми губами. — Твой мобильник снова в чужих руках случайно побывал? Стасик постарался?
Катя обреченно промолчала. И в этом ее тягостном минутном молчании сейчас заключалось абсолютно все — и горькое понимание ситуации, и жгучий стыд за поступок Стаса, и ее собственная тотальная беспомощность перед его шантажом.