Страница 85 из 108
Внутри глухого помещения густо пахло сырой пылью, каленым железом, плесенью и чем-то еще — очень далеким, забытым, родным и отцовским. Машины здесь, конечно же, не было. Той самой несчастной «Волги», на которой отец в тот роковой день разбился на трассе. Ее давным-давно сдали на металлолом, потому что просто смотреть на этот изуродованный кусок железа во дворе было невыносимо. Остались лишь покосившиеся стеллажи со старыми советскими инструментами, потертые покрышки, пыльные банки с моторным маслом и этот неповторимый запах — тот самый, который Ванька свято помнил с раннего детства.
Он медленно прошел в самый дальний угол гаража и бессильно опустился прямо на пол, прислонившись спиной к холодной, шершавой бетонной стене. Потемневший металл ключа он все еще крепко сжимал в кулаке. От тепла его пальцев железо наконец нагрелось, став почти теплым, осязаемо живым.
Иван сидел в темноте долго, обхватив колени руками и низко опустив голову.
Здесь, в этой глухой отцовской коробке, окутанной ночной тишиной, никто не мог увидеть его разукрашенного лица. Здесь наконец-то можно было больше не притворяться сильным, не строить из себя успешного бизнесмена.
Где-то за кирпичной стеной кооператива глухо ухала ночная сова, а далеко на загородной трассе монотонно и приглушенно гудели пролетающие машины. А он сидел в пыльном углу гаража отца, которого не видел уже долгих шесть лет, и мучительно думал о том, как именно дошел до этой страшной, черной точки в своей жизни.
— Пап… — едва слышно, в отчаянии прошептал он в темноту. — Пожалуйста, скажи, что мне теперь делать?
Ответа, конечно же, не было. Старый гараж хранил равнодушное молчание. Только капли дождя шелестели по крыше — кап, кап, кап…
Ванька судорожно закрыл глаза. И в этой густой тишине, в этом родном запахе пыли, мазута и старого железа, он вдруг почувствовал, как крупные слезы — давно забытые, горячие, непрошеные — плотной волной покатились по его избитым щекам.
Иван плакал вовсе не из-за неподъемных денег. Не из-за того, что Шеф его теперь люто ненавидит, а Гошан угрожает расправой до утра.
Он плакал о маленькой Полинке, которая сейчас беспомощно лежит под капельницами. О маме, которая сегодня окончательно сломалась у него на руках. О погибшем отце, которого уже никогда и никакими силами не вернуть назад. И о самом себе. О том маленьком мальчике, который когда-то так искренне и светло мечтал о бесконечном чистом небе, а превратился в загнанного человека, который теперь совершенно не знает, куда ему лететь и ради чего дышать.
А ведь этот гараж свято помнил абсолютно все. Помнил звонкий, раскатистый смех отца, когда они часами вместе возились со старым двигателем. Помнил его широкие руки — сильные, добрые, вечно испачканные в моторном масле. Помнил, как Ванька, будучи совсем крошечным пацаном, часами сидел на перевернутом деревянном ящике из-под инструментов и завороженно смотрел, как отец ловко колдует под капотом их старой «Волги».
«Вот вырастешь большой, Ванек, — ласково говорил он тогда, вытирая лоб шершавой ладонью, — будем вовсю вместе тачки чинить. Или не тачки… Может, ты у меня вообще высоко в небо полетишь, пилотом станешь. Я в тебя очень сильно верю, сын» .
Ванька не выдержал. Защитная плотина внутри него окончательно рухнула, и он навзрыд, в голос зарыдал в глухой темноте, низко уткнувшись лицом в свои колени.
Он действительно не знал, как выбраться из этой глубокой, леденящей ямы безысходности. Не знал, где за пару дней достать астрономическую сумму на операцию. Не представлял, как теперь посмотреть в глаза маме после тех жестоких слов, что выплюнул на кухне.
И совершенно не знал, как теперь смотреть в глаза Кате, чью жизнь он так глупо и нагло запачкал своим красивым враньем.
Вдруг сквозь распахнутые настежь створки гаража, прямо сквозь глухую стену проливного дождя, донеслись чьи-то неторопливые шаги. Какая-то молодая парочка лениво брела мимо гаражных боксов под одним большим зонтом, громко слушая музыку прямо со смартфона. Поздние прохожие скрылись за поворотом кооператива, но хриплые строчки чужого трека успели влететь в открытые ворота, эхом прокатившись по темному помещению:
'Я же тебя никогда никому не отдам —
Пело сердечко и плакали гордые льды.
Наши тела бы могли отыскать по следам,
Если бы мы не забыли оставить следы…'
Ванька судорожно зажмурился. Чужие слова били наотмашь, прямо в цель. Да, их общее с Катей маленькое «сердечко» сейчас плакало, а гордые льды его собственной глупой мужской гордости таяли, превращаясь в эти горькие слезы.
А телефон за стеной удалялся, но надрывный голос вокалиста, смешиваясь со звонким стуком капель по лужам у самого порога, становился как будто еще отчаяннее:
'Дайте мне белые крылья, я утопаю в омуте,
Через тернии, провода, в небо, только б не мучиться!
Тучкой маленькой обернусь и над твоим крохотным домиком
Разрыдаюсь косым дождем. Знаешь, я так соскучился…'
Ванька слушал этот затихающий крик про белые крылья и хрипло, тяжело дышал, глядя на стену воды за порогом. Ему сейчас самому до смерти нужны были эти невидимые крылья, чтобы вырваться из мазутного омута Сосновки, пролететь через все провода, тернии и запреты Алексея Борисовича прямо туда, в Родники. Обернуться маленькой тучкой над ее большим красивым домом и просто разрыдаться косым ночным дождем у ее калитки.
«Знаешь, я так соскучился…Знаешь, я так соскучился…» — едва слышно, угасающим эхом донеслось со двора, прежде чем чужую музыку окончательно поглотил плотный шум грозы.
…А где-то там, на другом конце засыпающего города, в холодной больничной палате мирно спала маленькая девочка. На ее тумбочке лежала старая потрепанная бейсболка. И Полинка даже не догадывалась, что ее старший брат прямо сейчас сидит в пустом отцовском гараже и горько плачет от бессилия.
И она еще не знала, что уже совсем скоро, вопреки всему, наступит новый день.