Страница 2 из 65
И эффективный.
Песня заканчивается, и я думаю, была ли вообще музыка или мне просто показалось. Но потом песня начинается сначала, на этот раз достаточно громко, чтобы привлечь внимание Элоиз, так что я понимаю, что это не галлюцинации.
Как раз то, что мне нужно, когда я и так чувствую себя неуравновешенным — еще и мысли об отце вдобавок ко всему.
Может быть, я умер, но просто еще не осознал этого. В конце концов, у меня на животе вытатуировано слово «поражение», потому что я с самого детства знал, что именно там мое место — в постоянном состоянии неопределенности.
Большинство людей мечтают о рае и боятся ада. Я бы предпочел и то, и другое чистилищу, в котором провел всю свою жизнь. Погоня за кайфом, пока он меня окончательно не сломит.
В юности я все еще верил, что каждый человек достигает того момента в жизни, когда все идет наперекосяк. Я искренне верил, что Вселенная в какой-то момент решит, что я достаточно настрадался. Именно это глупое мышление убедило меня в том, что мой отец однажды дойдет до того момента, когда ему надоест использовать меня как боксерскую грушу.
В тот день, когда он разбил мне лицо кулаком, я увидел правду.
Я много страдал, и ничто меня не спасло.
Ничто не помогло бы.
Не было никакого волшебного события, которое могло бы изменить мою жизнь, если бы я сам не был готов к этому. И я сделал это — с группой и с моей музыкой. Я продавал по фунту плоти за раз, и теперь меня морально распинают за то, что я наслаждался преимуществами этого.
Песня начинается заново.
Она, сука, начинается. Заново.
— Ром?
Мой взгляд снова фокусируется на репортере, сидящем передо мной, и я чувствую на себе взгляды остальных участников группы.
— Какой был вопрос? — я откидываюсь на спинку стула и скрещиваю лодыжки, пытаясь притвориться, что мне скучно, чтобы она не заметила, как я начинаю нервничать.
Репортер поправляет очки на носу, и ее милые карие глаза устремляются на бумагу в ее руках. Она нервничает. Едва заметное движение при перелистывании страниц выдает ее. Наверное, она надеется, что я этого не замечу. Но в этом-то и проблема, я все вижу. Даже когда не хочу.
— Что заставило тебя полюбить музыку? — ее взгляд снова устремляется на меня.
Я сжимаю руки и похрустываю татуированными костяшками пальцев.
— Ты имеешь в виду, помимо кисок?
Румянец на ее шее разливается, словно лесной пожар, потому что мне чертовски легко вызвать у нее реакцию. Это то, что у меня хорошо получается — доводить людей до предела. Находить грань, которая им комфортна, и заставлять их переступать ее.
Я бы притворился, что мне не все равно, но какой в этом смысл? Я делаю, что хочу, говорю, что хочу, трахаюсь с кем хочу.
Через плечо репортера Эдриан бросает на меня гневный взгляд, давая понять, что мой комментарий его не впечатлил.
В последнее время этот парень ужасно портит настроение. Казалось бы, регулярный секс должен был бы его развеселить, но, видимо, нет. Он постоянно нервничает и слишком внимательно следит за всем, что я делаю.
— «Веди себя хорошо», — сказал он мне, когда я вошел в комнату для собеседований. Словно я ребенок, за которым нужно присматривать. Сидя здесь сейчас, я чувствую, как воображаемый поводок на моей шее затягивается.
Не понимаю, зачем, ведь в последнее время я веду себя хорошо — даже скучно. Веду себя как взрослый мужик, пытаясь помочь этим хулиганам создать звукозаписывающий лейбл. В последнее время им не о чем беспокоиться. А я не в настроении.
Ты сходишь с ума.
— Простите… — запинается репортер.
Она щиплет брови, и это мило. Но все равно, мой член ничего не чувствует. Со мной определенно что-то не так.
— Шучу, — я выдавливаю из себя улыбку, заметив, как расслабились плечи Эдриана, даже если он понимает, что это лишь притворство.
Мне бы хотелось показать всем в этой комнате средний палец и сказать, что я стал рок-звездой — Королем Риффов — не для того, чтобы вести себя хорошо. Но сейчас мне не до поучений, поэтому я сдерживаю натянутую улыбку.
— «Cage the Elephant», — отвечаю я на вопрос репортера. — Их музыка меня и увлекла.
— Группа?
Я киваю.
— В детстве я слушал много музыки, но что-то в них… меня это вдохновило.
Репортерша осталась вполне довольна моим ответом, улыбнулась и перешла к Элоиз за следующим вопросом. Я дал ей то, что она искала — что-то, что хорошо звучит на бумаге, даже если это неправда.
Настоящие причины, по которым я увлекся музыкой, не были бы достаточно приятными для ее истории, поэтому я сомневаюсь, что она действительно захотела бы их услышать.
Я ей не говорю, что музыка была единственным домом, который у меня был в детстве. Потому что жилье, люди, школы и вещи были взаимозаменяемы. Их можно было отдать и забрать в мгновение ока.
Но песни остались. В моей голове. В моих костях. Они дали мне место, где я мог жить — где я мог уединиться, когда все остальное рушилось.
Музыка помогала мне сохранять рассудок. Именно она удерживала меня от того, чтобы сказать отцу: «Да просто нажми на курок», когда он приставил винтовку к моей голове.
Мне не нужны были ни вещи, ни друзья, ни крыша над головой, пока у меня был ритм. Мне даже семья не была нужна. Или я так думал. Пока Себастьян и Элоиз не ворвались в мою жизнь и не приняли меня в качестве неофициального сводного брата и коллеги по группе.
Они сами выросли в достаточно сложных условиях, поэтому им не нужно было спрашивать, что не так, чтобы понять, что что-то не так.
Они приглашали меня переночевать у них сначала один раз, потом два, а затем и каждую ночь. Они дали мне место в этом мире еще до того, как я понял, что значит иметь такое место. И они подарили мне музыку. Хотя бы за этот простой факт я всегда буду им обязан.
Но я не собираюсь рассказывать этой жеманной журналистке ничего подобного. Она может принять мой откровенный ответ и перейти к следующему вопросу — что она и делает.
Череда интервью бесконечна. Если бы не Элоиз и Ноа, я, честно говоря, не знаю, как бы мы это пережили. Себастьян выглядит таким же скучающим, как и я, к тому же его отвлекает смех Кэсси, которая откидывает свои розовые волосы через плечо в углу.
По крайней мере, репортеры этого не замечают и им все равно, потому что они продолжают задавать свои вопросы, как обычно. Они принимают мои невнятные ответы и верят улыбкам Ноа и образу рок-принцессы Элоиз.
К черту весь этот шум.
Когда интервью наконец заканчиваются, я чувствую, что едва могу усидеть на месте.
Надеюсь, сегодня вечером мне удастся оторваться от своих мыслей достаточно долго, чтобы прервать этот семнадцатидневный период воздержания, потому что бутылка виски и пара стриптизерш — единственное, что сейчас кажется хоть сколько-нибудь приличным.
— Кто-то хочет пойти куда-нибудь? — спрашиваю я, когда группа выходит на улицу.
Кэсси уже обняла Себастьяна, а он крутит на пальце розовый кончик ее светлых волос, так что я знаю, что он не согласен.
— Скучаешь по гастрольной жизни? — Кэсси легонько толкает меня в руку, что, судя по взгляду Себастьяна, ему совсем не нравится.
— Всегда.
Но, возможно, это может быть ложью, потому что это не так.
— Мы едем домой, — Себастьян прижимает Кэсси к себе.
— Так и думал. Я спрашиваю у тех из нас, кто не находится под каблуком у женщин.
Проблема в том, что взгляды окружающих доказывают, что никого не осталось. Ноа и Мэри ушли сразу после окончания интервью, а Себастьян и Кэсси едва успели отказаться от моего приглашения, как тоже направились к выходу.