Чертовски неправильный мужчина

Призрак, в реальности которого сомневался.

Вокруг кружились другие танцоры, но в тот момент для меня существовала лишь она.

Ее тело двигалось с неописуемой грацией, приковывая взгляды всех в зале. Каждое движение, казалось, перекраивало мою жизнь и меняло образ мысли.

Я следил за плавными изгибами бедер, за каждым поворотом торса, запоминал шаги, понимая, что они навсегда останутся в моей памяти. Музыка нарастала – каждый жест был наполнен такой бурей эмоций, что я не мог отвести взгляд. Она танцевала с такой страстью, будто ее тело служило сосудом для необузданной энергии, бурлящей в жилах.

С каждым прыжком, с каждым пируэтом она зачаровывала меня.

Она изменила мою жизнь.

Теперь существовало только «до» и «после».

И я уже оказался в эре «после», в новом, незнакомом мире. Сердце бешено колотилось. Я боялся моргнуть, чтобы не упустить ни секунды.

— Хороша, – Джеральдин сложила руки на коленях и покачивалась в такт.

— Вы недооцениваете ее. Она потрясающая, – шепотом сказал я.

Я ощущал ее взгляд на себе, но не мог отвести глаз от происходящего.

Длинные белокурые волосы танцовщицы развевались за спиной, будто продолжая движения ее танца. С каждым шагом она заманивала в свои сети не только меня, но и весь зал.

Она двигалась невесомо. То, как она взмахивала ногами, как тянула носки, заставляло меня забыть элементарные вещи.. например, как дышать.

Я профессиональный спортсмен – и мне казалось, что понимаю, что такое страсть.. по крайней мере, знаю, как она выглядит.

Но она перевернула все мои представления.

Я никогда не видел столько страсти в человеке. Казалось, без сцены она зачахнет. Музыка не звучала для нее – она играла ради нее. Будто эту мелодию создали специально для ее танца.

Или что-то вроде того.

Меня сложно назвать красноречивым, но сейчас я готов был петь оды этой девушке – настолько поэтичные, будто я всю жизнь только этим и занимался.

Она танцевала с той же одержимостью, с какой я играл в хоккей.

Будто кроме этого танца для нее ничего не существовало.

И вот, мои чувства к хоккею, которые крепли несколько десятилетий, поблекли. И я не знал, что с этим делать.

Она запрокинула голову, и свет упал на ее лицо.. Черт возьми.

Я думал, что знаю, что такое красота. Красивые девушки всегда вились вокруг – я не хвастаю, это просто факт. С такими лицом, телом и карьерой, как у меня, это неизбежно.

Но черт.

Ее лицо.

Настоящий шедевр. Никогда в жизни не встречал ничего столь совершенного..

Черт! Я огляделся, ощущая странное тепло, скользящее по телу к шее. Все видели то, что видел я. Все видели то, что принадлежало только мне.

Внутри боролись странная гордость и дикое раздражение.

Что со мной?

Она кружилась в лучах софитов. Наверняка я выглядел полным идиотом – с открытым от удивления и восхищения ртом. Эмоции на ее лице сменялись, словно в калейдоскопе: от радости к печали, от тоски к желанию. Я опустил глаза и осознал, что сижу на самом краю кресла, вцепившись в подлокотники, будто пытаясь удержаться от стремительного порыва броситься к ней.

Раньше я думал, что хоккей для меня важнее всего. Но сейчас, глядя на нее, сомневался, любил ли вообще что-нибудь до этого – если только это не было похоже на нее.

Я завороженно следил за каждым ее движением, изгибом запястья, легким наклоном головы.

Может, магия существует. Может, она ведьма. А может, я уже умер и попал в рай.

Что бы ни происходило, это казалось невероятным, пугающим, и я почти не сомневался..

Я влюбился.

Святые угодники.. Неужели правда влюбился?

— Ты в порядке, Кэмден? – голос Джеральдин вырвал меня из оцепенения. Она заметила, как я цепляюсь за подлокотники, будто кресло вот-вот вышвырнет меня.

Черт возьми.

Меня одолело желание.

Не просто желание, а такое возбуждение, что хоть стекло режь. Казалось, вся кровь из тела прилила в один-единственный орган, и именно поэтому мозг отказывался соображать, а в глазах темнело.

И я чувствовал на себе пристальный взгляд Джеральдин. Я отчаянно представлял плавающие в стакане воды зубы Джеральдин с застрявшими между ними кусочками шпината.

Но даже это не помогло – возбуждение не утихало, а взгляд все равно тянулся к танцовщице.

Что делать?

Возбуждение рядом с Джеральдин было совершенно недопустимо.

Железное правило жизни: никогда не допускай ничего такого рядом с той, чье имя Джеральдин.

Особенно если у тебя возбуждение эпических масштабов – мощное, рекордное, размером с бейсбольную биту, способное отбить любой мяч на другой конец поля.

Черт, зачем я вообще вспомнил о бейсболе? Наверное, из-за голосового сообщения от отчима. Он фанател от этой игры и в детстве пытался заставить меня бросить хоккей ради бит и кожаных мячей.

Но сейчас не время думать о нем. Одна мысль об отчиме и девушке на сцене – моей девушке – вызвала такую ярость, что захотелось кого-нибудь прибить.

Я окончательно сошел с ума.

Когда последние ноты смолкли, и она слегка поклонилась, меня накрыло волной паники.. и пустоты. Я не хотел, чтобы это заканчивалось. Не хотел, чтобы она исчезала. Без нее я не знал, что делать.

Занавес опустился, и меня затрясло, будто от жесточайшего похмелья. Краски вокруг поблекли.

Как будто жизнь потеряла смысл.

Звучит драматично, но именно так я себя чувствовал.

Стало только хуже, когда я в панике схватил программу и начал листать страницы. Мимо чечеточников, джазовых исполнителей – прямиком к финалу. И тут внутри похолодело: ее имени там не было.

— Ну что ж, я потеряла пятьдесят долларов, – пробормотала Джеральдин, когда в зале зажгли свет.

— Что? – переспросил я, отвлекаясь от поисков пути за кулисы. Прыгать на сцену совсем не хотелось.

— Мэйси ставила на то, что ты влюбишься в одну из балерин. А я, видишь ли, поставила на чечеточниц.

Эти слова наконец заставили меня обернуться. Я уставился на нее с немым вопросом.

Джеральдин усмехнулась, сложила пальцы пистолетиком и выстрелила в мою сторону. Честно говоря, я совсем запутался.

— Попался! Неужели ты думаешь, что я всерьез ставила бы на чечетку? – фыркнула она. – Я знала, что тебя очарует именно балет.

— Ты о чем?

— Ну да, не делай вид, будто не пялился на сцену как завороженный весь последний танец.

— Больше никогда не усомнюсь в твоей проницательности, – сухо ответил я.

Спорить было бессмысленно. Она разгромила меня в пух и прах. Шоу закончилось, свет погас, а Джеральдин оказалась права на все сто.