Страница 17 из 88
— По глубине, по краю. Свежий след — чёткий, стенки ещё не оплыли. Ночной — может быть покрыт инеем или ледяной корочкой. А если наслоились… тогда смотри на направление, на то, какой след поверх какого лег. Это как читать. — Он помолчал, глядя на её сосредоточенное лицо. — Ты глазами-то не трави, девонька. Смотри рассеянно, всю картину. Ищешь то, что из общего порядка выбивается: кривая ветка, камень не на своём месте, слишком ровный сугроб.
Дальше был целый бестиарий, запечатлённый на снежном листе: аккуратные цепочки лисьих лап («шла рысцой, искала мышей под снегом»), широкие, разлапистые следы зайца-беляка с характерным рисунком прыжков, и даже едва заметные, почти точечные отпечатки лапок лесной куницы, шедшей по самым ветвям и лишь изредка спускавшейся вниз.
Когда речь зашла о гоблинах, Тарас нашёл старые, полузамёрзшие следы у ручья. Они были мелкими, суетливыми, с широко расставленными пальцами.
— Вот эти твари, — голос охотника стал жёстче, — обычно ходят табунами. След в след не ступают, топчутся как куры. Шумные, вонючие, но если след один… — Он указал на отпечаток, чуть глубже других. — Значит, либо отбившийся, голодный и оттого вдвойне опасный, либо разведчик. И то, и другое — плохо. Запомните: никогда не ходите по их тропам. Они могут вести к засаде или логову.
Аня слушала, забыв дышать. Её вопросы сыпались один за другим:
— А как далеко они уходят от своих… лагерей?
— А что они едят, кроме рыбы?
— А если встретить не одного, а сразу нескольких, но они тебя ещё не видят?
— Что лучше: замереть или медленно уходить?
— А волки? Их следы похожи на собачьи? А как отличить?
— А вепри? Они зимой активны?
Тарас, кажется, не ожидал такого шквала. Он хмурился, откашливался, но отвечал: коротко, по делу. Иногда, отвечая на вопрос про вепря, он проводил рукой по стволу сосны на высоте моего плеча, показывая толщину клыков и оставляя на коре глубокие царапины от воображаемого удара. Аня кивала, её взгляд становился ещё острее. Ей не хватало только блокнота и очков на кончике носа, чтобы завершить картину усердной ученицы.
Я же впитывал знания иначе: пускай и не столько слушая, сколько наблюдая за самим Тарасом. За тем, как он читает лес не как книгу, а как знакомую комнату. Как по едва уловимому шороху сухого листа определяет, что это белка, а не что-то иное. Как по направлению ветра выбирает путь, чтобы наш запах не нёсся вперёд. Однако усвоение мне явно давалось сложнее, нежели моей званой сестре. Мои кольца ловкости и выносливости помогали идти без устали, но настоящий урок был в другом: в абсолютной, животной внимательности, опыте и охотничьих инстинктах, которой сложно заменить магическими бонусами.
Потом были уроки выживания. Тарас показал, как, идя по глубокому снегу, заметать следы веткой сосны. Как найти под снегом незамёрзший ручей или родник. Как соорудить из плащей и ветвей простейшее укрытие от ветра. И, наконец, ловушки: простейшие силки из крепкого конского волоса, снятого с его же собственного аркана, и гибкой ветви. Он объяснял принцип, места установки — у звериных троп, у кормовых мест. И предупредил, глядя нам прямо в глаза:
— Ставить только если реально голодно. И проверять надо каждый день. Мучения зверя — не дело охотника. Смерть должна быть быстрой и как можно безболезненней — это правило настоящего охотника и егеря. Мы не браконьеры и не изуверы.
К полудню мы вышли на опушку, где снег был изрыт множеством заячьих следов. Тарас снял со спины свой неказистый, почерневший от времени и рук лук, выбранный из колчана длинную стрелу с тупым наконечником («для мелкой дичи — чтобы шкуру не портить»).
— Теперь смотрите, — сказал он, и его голос стал почти шёпотом. — Дышать ровно. Ноги ставь так, чтобы не хрустнула ветка. Поднять лук, натянуть тетиву — всё одним движением, плавно. Глазами — не на саму цель, а чуть дальше, на точку, куда полетит стрела. Ветер считай. И запомни: как только отпустил тетиву — уже не важно, попал или нет. Важно — не дёрнуться, не выдать себя, если промахнулся. Готовь следующую стрелу или отходи, но без суеты.
Он замер. Его фигура, казавшаяся такой грузной в избе, теперь стала частью леса: неподвижной, сосредоточенной. Даже дыхание не шло паром. Щелчок тетивы прозвучал неожиданно резко. Стрела исчезла в зарослях молодого ельника. Тарас не побежал смотреть. Он медленно опустил лук, перезарядил его и выстрелил ещё раз, в другую сторону, почти не целясь.
Только потом мы пошли собирать добычу. Два зайца-беляка, почти неотличимые от снега, если не считать тёмных кончиков ушей. Стрелы вошли чисто, сбоку, за лопатку. Смерть была, как он и говорил, быстрой.
Аня смотрела на тушки без видимого отвращения, но и без восторга. Её лицо было серьёзным, анализирующим. Она задала ещё один вопрос, тихий:
— А как понять, что ты не ошибёшься? Что это не… не мать какого-нибудь зверька, у которой детёныши останутся?
Тарас, потянувшись, чтобы вытащить стрелу, на мгновение замер. Он явно удивился вопросу. Потом выпрямился.
— По времени. Сейчас конец зимы, молодняк уже почти самостоятельный. По следам: если видишь много мелких следов вокруг, значит, тут выводок, проходи мимо. И по животу: у кормящей самки он другой. — Он взглянул на неё. — Ошибки бывают. Егерь, который говорит, что не ошибался никогда, — врун или дурак. Но учиться надо, чтобы их было меньше.
К вечеру, когда длинные тени от сосен легли на розовеющий от заката снег, мы вышли к краю леса, где стоял низкий, приземистый домик Тараса с закопчённой трубой. Мы шли молча, уставшие, но с странным чувством удовлетворения. На плечах у охотника болталась связка с двумя зайцами.
Воздух уже не щипал щёки, а лишь прохладно ласкал. Снег подтаивал с едва слышным шепотом. Через пару недель, как верно заметил Тарас ещё утром, начнётся настоящая оттепель, и лес заговорит совсем другими голосами. Но сегодня он говорил с нами языком следов, тишины и одного точного выстрела. И мы, кажется, начали кое-что понимать, особенно Аня.