Страница 16 из 88
Глава 8 Настоящий егерь
Аня слушала всё это, сидя на краешке стула у печи, сгорбившись, будто пытаясь стать меньше. Её пальцы (те самые, что так ловко перебирали камни у речки, что выводили ровные строки в купеческих книгах) беспокойно теребили край фартука. Она не вмешивалась в мужской разговор, но каждое слово Тараса врезалось в неё, как морозный ветер в щель.
И когда егерь закончил, откинувшись на спинку стула и сделав глоток из кружки, в избе наступила тишина. Именно в неё Аня и встала.
Звук её стула, отодвинутого по полу, прозвучал на удивление громко. Все взгляды (оценивающий Тараса, озабоченный Степана, встревоженный Анастасии) разом устремились к ней. Она не была высокой, но в тот момент выпрямилась так, будто росла из пола, как молодая сосна на скале. Каштановая коса лежала тяжёлым канатом на плече, веснушки на бледном лице казались тёмными точками.
— Я тоже пойду, — сказала она.
Голос был тихим, но в нём не дрогнуло ни одной ноты. Не просьба, а утверждение.
Тарас медленно поставил кружку. Его водянисто-серые глаза сузились, изучая её с головы до ног, будто оценивая дичь на шкуру и вес.
— Девонька, — прохрипел он, и в его голосе зазвучало не раздражение, а усталое знание. — Не женское это дело. В лесу мы не на пикник собрались: там тишину держать надо, да опасность чуять за версту. Да и… — Он мотнул головой в сторону Яра. — За мальчишкой-то одному присмотреть — забота. А за двумя…
— Я не буду мешать, — перебила его Аня, и её голос стал чуть твёрже. — Я не буду шуметь. Я… я умею слушать и видеть. Это я нашла нужные камни у речки. — обратилась она к Степану с Анастасией и ко мне. — Я вижу то, что другие не замечают. Волка в лесу — первой увидела тоже я. — А это уже было обращено к охотнику.
Мать Анастасия ахнула, вскочив с места.
— Анечка, родная, да что ты! — Голос её дрожал от неподдельного страха. — Это ж лес! Там… там неведомо что! Гоблины эти, волки… Яр хоть мальчик, да и с ним… — Она умоляюще посмотрела на Степана.
Степан Громов, обычно спокойный и рассудительный, смотрел на Аню с тяжёлым, озадаченным выражением. Он видел в ней не чужую и не просто девочку, а сироту, взятую в дом, чью безопасность чувствовал своей обязанностью.
— Аня, — начал он мягко, но твёрдо. — Тарас дело говорит. Опасность в лесу огромная. Ты и здесь — помощь огромная: матери по хозяйству, да и Яру, мне… готовишь, убираешься за нами…
Но Аня лишь качнула головой. В её карих глазах, обычно таких смирных и внимательных, горел недетский, упрямый огонь. Огонь, который разожгли нападение бандитов, пожар в кузне и смерть отца. Это был огонь человека, который уже видел изнанку мира и больше не хотел быть беспомощным зрителем, терять близких.
— Я знаю, что опасно, — сказала она, и теперь голос её звучал ровно и ясно, каждое слово отчеканено, как монета. — Но я не хочу сидеть здесь и ждать. Ждать, вернётся ли Яр. Ждать, принесут ли новости. Я не хочу быть… обузой, которую надо охранять. — Она посмотрела прямо на Яра, и в её взгляде была не просьба о разрешении. — Куда он, туда и я.
Последнее повисло в воздухе: тяжёлое и неоспоримое. Тарас смотрел на неё долго и пристально. Потом его взгляд скользнул к её рукам: не большим и не сильным, но уже не детским, с мозолями от пергамента и следами от иголки. К её позе: не воинственной, но непоколебимой. Он хмыкнул, и углы его жестких губ дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем уважение.
— Упрямая, — констатировал он беззлобно, охотник вздохнул, и этот вздох означал капитуляцию. — Ладно. Только условия: слушаешься с полслова, не отходишь ни на шаг, и, если скажу «ползи» или «замри» — делаешь, не раздумывая. Поняла?
Аня кивнула, не меняя выражения лица, но в её глазах вспыхнула быстрая, сдержанная победа.
Анастасия хотела было что-то сказать ещё, но Степан положил ей руку на плечо. Он смотрел на Аню, и в его взгляде медленно таяла тревога, сменяясь той же сложной гордостью, что он испытывал к Яру.
— Силенок-то хватит? — спросил он просто.
— Хватит, — так же просто ответила Аня, и все поняли, что речь не только о физической силе. — А если что, то Яр мне поможет.
Последнюю фразу могли полноценно понять все в комнате, кроме охотника, он понял по-своему.
По итогу, так они и сдались. Не потому что Аня устроила истерику или упросила, а потому что она предъявила железный, неоспоримый аргумент — свою волю. И все в этой горнице, включая сурового Тараса, признали в ней не ребёнка, а человека, принявшего решение. Опасное, может быть, глупое с точки зрения здравого смысла, но своё.
Следующим утром лес встретил нас молчанием и хрустальным холодом. Воздух пах талым деревом, мокрой хвоей и той особой, звонкой свежестью, что бывает только на границе зимы и весны. Снег под ногами уже не был пушистым смерзшимся сахаром декабря — он осел, стал зернистым, как крупная соль, и в некоторых местах, особенно под стволами сосен, уже обнажилась чёрная, мокрая земля с прошлогодней хвоей.
Тарас шёл впереди, беззвучно, будто его стоптанные сапоги из лосиной кожи не касались земли, а лишь скользили над ней. Мы же с Аней шли след в след, как он и велел. На мне за спиной был лёгкий рюкзак с провизией, на Ане — такой же, поменьше. Она была сосредоточена до предела, её глаза, усиленные перстнем и заколкой восприятия, сканировали каждый куст, каждое движение ветки, впитывая всё, как сухая губка.
Первый урок начался у старой ели: Тарас пригнулся, почти не сгибая спины, и ткнул обмотанной кожей палкой в снег.
— Смотрите сюда. Видите?
Мы наклонились. В снегу был отпечаток — два удлинённых копытца, чуть развёрнутых в стороны.
— Косуля, — прохрипел охотник. — Самка. Шла неторопливо, не бежала. Видите, как снег вокруг следа примят? Это было утром, судя по следу она прошла здесь ещё до рассвета. А вот тут… — Он прошёл несколько шагов в сторону, к зарослям молодого орешника. — Видите? Следы мельче, чаще. Это уже позже, когда светом пригрело и снег стал мягким. Она тут кормилась, обдирала почки. Не боялась, знала, что хищника рядом нет.
Аня тут же спросила, не отрывая взгляда от земли:
— А как отличить, если следов много? Или если они наслоились?
Тарас посмотрел на неё с лёгким удивлением, затем кивнул.