Страница 79 из 122
Потом мы наконец-то остановились и сытно позавтракали в придорожном ресторане, и там стоял музыкальный автомат. И было бы это очень классно, если бы не старик в кабинке перед нами, он был в галстуке, а на галстуке изображался Иисус Христос, прибитый гвоздями к кресту, а поверх галстука еще висела серебряная цепь, тоже с крестом, правда, без гвоздей и без Иисуса. Я немного нервничал, думал, боялся, ты снова ляпнешь про Иисусе, бляха-муха, Христе, ведь ты уже выяснила, что каждый раз, как ты это выдаешь, па с ма смеются. К счастью, ты ничего такого не ляпнула, наверное, это я так думаю, немножко боялась того старика. Я тоже его побаивался и сфоткал, даже не посмотрел в объектив, а просто положил аппарат на стол и в уме высчитал, какую выдержку поставить. Он вообще не заметил, как щелкнул затвор, потому что без остановки болтал с официанткой, с нами, вообще с любым, кто слушал его. Он заказал блинчики и норовил втянуть па и ма в разговоры о спасении души, а потом рассказал нам с тобой две шутки, одну за другой, обе отвратные, насчет индейцев, мексиканцев, азиатов, и коричневых, и чернокожих, и вообще всех, кто не такие, как он. Я еще удивился, он что, не заметил, что мы тоже не такие, как он? Наверное, был подслеповатый. А вообще, да, у него на носу сидели очки с толстенными стеклами. Или, не знаю, может, и заметил и потому пошутил с нами свои уродские шутки. Хорошо, ему принесли завтрак, он сразу и заткнулся. Отрезал огромный кус масла и вилкой размазал по блинам и пристал к нам, типа, откуда мы. Ма ему наврала с три короба, что мы французы и приехали из Парижа.
Когда мы вернулись в машину, ты выдала абсолютно лучшую из этих твоих шуток про тук-тук, кто там, и па ее не понял, потому что она была наполовину по-испански, зато ма поняла, и я тоже, потому что я тоже понимаю по-испански:
Тук-тук!
Кто там?
Пэрис![87]
Какой такой Пэрис?
Па-ре-се ке ба а йовер![88]
Мы с ма так хохотали, что ты захотела еще раз блеснуть и рассказала свою вторую по остроумности шутку, вот какую:
Что тук-тук шутка говорит другой шутке?
И мы спросили: что?
И ты ответила: тук-тук.
И мы такие: кто там?
А ты говоришь: тук-тук!
Тогда мы снова: кто там?
А ты снова свое: тук-тук!
Наверное, мы с ма целую минуту не въезжали, а потом до нас дошло, и засмеялись самым настоящим веселым смехом, а ты смотрела в окно и улыбалась, и вид у тебя был ужасно гордый собой, и ты собралась было засунуть в рот большой палец, но в этот раз передумала.
В тот день после завтрака мы ужасно долго ехали без остановки, я думал, что сдохну. Но я так радовался, что мы уехали из того городишки, где куча кошек и этот старикашка с крестом на галстуке, что даже не ныл, ни одного разочка. В машине ма читала на своем телефоне новости и какие-то зачитывала вслух для па, там говорилось о потерянных детях, что они благополучно вернулись в свои страны и в аэропортах им подарили воздушные шарики. Голос у ма звучал сердито, когда она читала про шарики, а почему, я не понял. Она-то тоже покупала нам с тобой воздушные шарики. Мы шли вниз по улице до магазина, и каждый получал по шарику, настоящему, наполненному гелием, и ма писала на них маркером наши имена. Когда мы шли домой, я держал свой шарик за нитку и всегда играл в игру, хотя не уверен, считается ли это за игру, я прикидывался, что это не я держу шарик, а, наоборот, шарик держит меня. Может, это и не настоящая игра, а просто у меня было такое чувство. Потом проходило несколько дней, и, как мы ни старались спасти наши шарики, они все равно начинали сдуваться и слонялись по дому сами по себе, совсем как мамина мама, ты ее не помнишь, потому что еще совсем крошка была, а она только раз погостила у нас в Нью-Йорке, а потом умерла. Но пока не умерла, она тоже обычно слонялась по дому из комнаты в комнату, и жаловалась, и вздыхала, и стонала, но чаще всего молчала и вроде как делалась все меньше и меньше. И шарики, которые нам покупала ма, тоже летали все ниже и ниже, точно как она, и все ближе к полу, пока в какой-нибудь день мы не находили их под стулом или где-нибудь в углу, и наши имена на них были совсем сморщенные и малюсенькие.
Потом мы наконец-то остановились в городе купить еду, потому что в эту ночь, а может, и в следующую мы собирались ночевать в Бурро-Маунтинс[89], в одном доме, ма его нашла в интернете и сняла для нас в аренду. Город, где мы остановились для покупок, назывался Силвер-Сити[90], и па сказал тебе, что он построен из настоящего серебра, только серебро специально спрятали под слоями краски, чтобы враги не пришли и не поутаскивали город по частям. Ты прямо загорелась этим серебром, и, пока мы шли по улицам, а потом в супермаркете туда-сюда вдоль рядов, тебе везде мерещилось спрятанное серебро, даже во всех банках с консервированными бобами, и в бутылке «Виндекса» для чистки стекол, и даже в коробке с фрут лупсами[91], которые ты упорно называла фрутилупис, как их называет ма, но я подозревал, что ты только притворяешься, что разглядела в них намеки на серебро, потому что хотела, чтобы ма с па купили их тебе, и это указывало, что ты сообразительнее, чем они думали.
Потом мы поехали дальше и скоро добрались до Бурро-Маунтинс, еще был день и светло – для разнообразия, – и это меня радовало, потому что обычно мы доезжали до места ночевки совсем под вечер или вообще затемно, и нас с тобой тут же отправляли в постели, из-за чего я подозревал, что па с ма хотят побыстрее от нас отделаться, а не побыть с нами. В этот раз мы приехали на место в разгар дня. Двое очень старых стариков, женщина и мужчина, оба в ковбойских шляпах, провели нас в маленький пыльный домик, думаю, он был из глины. Они показали нам две спальни, малюсенький туалет между ними, потом еще кухню, гостиную и обеденный стол. Они двигались страшно медленно и страшно подробно все объясняли, их воркотня нас с тобой совсем достала. Они передали па с ма ключи, долго рассказывали, что как работает и чего нельзя делать, и показали, где лежат карты с маршрутами и туристические палки, если мы пойдем в горы, а потом спросили, нужно ли нам еще что-нибудь и остались ли у нас какие-нибудь вопросы, и ма, к счастью, сказала, что нет, и тогда они наконец убрались.