Страница 41 из 93
Это я знала не понаслышке. Фиксаж за пару столетий не изменился. В своё время я им прилично надышалась, пока печатала фотографии вручную. Но Карлу Генриховичу это не объяснишь.
Мне показалось, что при слове «натрий» он вздрогнул. Едва ли в девятнадцатом веке можно было встретить много барышень, знающих это слово.
Пожалуй, стоит попридержать язык. Достаточно с фотографа на первый раз потрясений в моём лице.
— Карл Генрихович, можно ещё один чистый лист?
Он вытер руки тряпкой, достал ещё один лист и подал мне. Затем отдёрнул штору. В мастерскую хлынул дневной свет.
— Фиксировать можно и на свету, — пояснил он, засекая на своих часах время. — А затем уставился на мои руки, складывающие из бумаги очередное оригами. — Какое странное искусство, — с искренним удивлением проговорил фотограф. — И как замечательно вы придумали отвлечь мальчика.
Я не стала ещё раз упоминать про журналы.
Для девочки я решила сложить бабочку. И успела к тому моменту, как Карл Генрихович достал пластину из закрепителя. Он снова принялся поливать её водой из кувшина. На этот раз дольше. Это было понятно. Если действие фиксажа не остановить, то изображение постепенно разрушится. Я после промывки ещё на некоторое время оставляла в ванночке с чистой водой.
— Ну вот, — объявил Карл Генрихович довольным тоном. — И-де-аль-но.
Я посмотрела на снимок. Молочная пелена исчезла. Вся семья получилась чётко. Тёма сидел с широко открытыми глазами. И, что меня особенно порадовало, на лице девочки напряжённое выражение сменилось заинтересованным. Птичка произвела впечатление и на неё.
Карл помолчал, разглядывая пластину.
— А скажите, Екатерина Павловна… Откуда у вас такие познания в освещении? Я работаю двадцать лет, а вы поправили экран так, словно делали это всю жизнь. Все лица вышли прекрасно, даже в тенях детали сохранились.
— Батюшка объяснял, — вздохнула я. — И журналы иностранные читала.
— А птичка… — Он покачал головой. — Превосходная идея. Я бы не додумался. Сколько детей передо мной сидело — и всегда одно и то же: отец грозит, мать уговаривает, а результат хороший в одном случае из пяти. А тут… Не могли бы вы сделать ещё несколько таких птичек? На случай следующих непоседливых клиентов.
— Конечно, сделаю.
Мы ещё раз посмотрели на снимок.
— Девочка хорошо вышла, — заметила я.
— Да, — кивнул Карл Генрихович. — Все удачно получились. Можно отпускать.
Он вышел в зал, я — следом.
— Снимок удался, — объявил фотограф, обращаясь к отцу. — Все лица вышли прекрасно. — Он выдержал паузу. — Прикажете оставить как есть или раскрасить?
Мужчина переглянулся с женой.
— Раскрасьте, — решил он, — как положено.
— Тогда снимок будет готов завтра к полудню.
Пока они обсуждали детали, я присела рядом с девочкой и раскрыла ладонь с бумажной бабочкой.
— Это тебе. Ты тоже хорошо позировала… то есть сидела.
Девочка бросила вопросительный взгляд на мать и, получив разрешение, осторожно взяла бабочку двумя пальчиками.
— Благодарю вас.
Она повертела подарок в руке, разглядывая со всех сторон, и неожиданно расцвела улыбкой, превратившись из будущей светской дамы в милую девчушку. Её глаза сказали мне куда больше, чем вежливое «Благодарю вас».
Следующий клиент пришёл почти сразу — молодой юноша, пожелавший сделать одиночный портрет для маменьки, живущей в отдалённом имении. Этому журавлики не требовались, хотя, если честно, не помешали бы, чтобы немного оживить каменное лицо.
Правда, в самом начале, когда я вышла, чтобы проверить свет, он бросил на меня удивлённый взгляд. И тут я вспомнила, что я больше не Катя Игнатова, которой уже к сорока, а юная девица. Едва ли девица этого времени позволила бы себе выйти к молодому человеку в таком непрезентабельном виде. К тому же, что если он знал Катю Вересаеву в лицо?
Я понятия не имела, как могут отнестись в здешнем обществе к дворянке с активной жизненной позицией. Лучше не экспериментировать.
Так что я на всякий случай ретировалась в мастерскую и больше оттуда не высовывалась. Дел мне хватило. Я с полной отдачей погрузилась в технологию старой фотографии, наблюдая за каждым действием Карла Генриховича и задавая ему такую бездну вопросов, что он, по-моему, успокоился, поняв, что я в любом случае знаю меньше, чем он.
Вскоре подошло время нового этапа обработки: подсох снимок утреннего семейства. И я с интересом наблюдала за процессом лакировки. Вот это для меня было абсолютно новым. Можно было, как пояснил Карл Генрихович, просто поставить защитное стекло, но раскрашивать лучше по лаку.
— Да и всякое бывает. Буде разобьётся стекло, снимок будет сохраннее, а так любое прикосновение может слой повредить. — Карл Генрихович постелил чистую тряпицу на столе в дальнем углу мастерской, подальше от всех проявителей и закрепителей, и указал мне на деревянную коробочку. — Это акварельные краски. — Он открыл крышку — внутри рядком лежали небольшие ёмкости с засохшей краской. — Главное — прозрачность. Мы не закрашиваем снимок, мы его оживляем. Один лишний слой, и лицо станет неестественным, как у куклы. — Он взял тонкую кисточку, намочил, провёл по красному и сделал едва заметный мазок на блюдечке. Почти прозрачный.
— Щёки — самую малость. Губы — чуть насыщеннее. Воротник белый подчеркнуть. И не торопиться. Но это всё не раньше, чем высохнет лак.
— И сколько он будет сохнуть?
— Часа два, не меньше.
— А это уже готовые? — Я указала на три обтянутых бархатом футляра, лежащих на чистом столе.
— Вчерашние заказы, — пояснил фотограф. — Сегодня придут забирать.
— Можно посмотреть?
— Отчего ж нет. Две полностью готовы, одна пока без стекла, но это минутное дело.
Карл Генрихович уложил пластину с фотографией Тёминого семейства на тряпицу и вышел, чтобы встретить нового клиента.
А я открыла первый футляр. Семейная фотография — пожилая дама и молодой мужчина. Вероятнее всего, мать и сын. На следующей был бравый офицер с закрученными, как в историческом кино, усами.
Откинула крышку третьего и сразу же закрыла её. Сердце забилось неприлично громко.
Как же это глупо так реагировать на фотографию мужчины, с которым едва знакома.