Страница 42 из 93
Глава 14 Синие глаза
Я постаралась выбросить из головы предводителя команчей… то есть дворянства, и снова принялась разглядывать фотографию Тёминого семейства.
Лак сохнет два часа. Это невыносимо долго, когда всё уже готово и остаётся только ждать. Надо бы на это время чем-нибудь заняться. Выручил Карл Генрихович.
Он вернулся через полчаса, заменил плошку с маслом в красном фонаре и принялся за обработку новой пластины. Переложив её в фиксаж, Карл Генрихович отдёрнул штору и подошёл ко мне, неся в руках несколько листов бумаги.
Я с готовностью кивнула.
— Птички? Сделаю.
Хорошее дело оригами: увлекательное и отвлекательное. Каждый журавлик — около двух десятков сгибов. И всякий раз надо аккуратно совместить уголки, разгладить сгиб ногтем, полюбоваться результатом, а ещё по готовности проверить, машет ли журавлик крыльями.
Карл Генрихович периодически заходил и посматривал с одобрением на увеличивающееся поголовье птиц. Помимо журавликов я сделала несколько бабочек и три тюльпана.
Прошло уже довольно много времени. Выданная мне бумага закончилась.
— А как определить, высох ли лак? — спросила я, когда Карл Генрихович заглянул в очередной раз.
— На ощупь. — Карл Генрихович тронул краешек пластины и одобрительно кивнул. — Готово. Я сейчас. Только скажу клиенту, что его фотография получилась.
Вскоре он вернулся и ещё раз тщательно осмотрел снимок.
— Если вам интересно, Екатерина Павловна, мы могли бы прямо сейчас заняться раскраской.
— Очень интересно, — уверила его я.
Карл Генрихович взял кисточку и придвинул к себе пластину. Я затаила дыхание. Фотограф работал неспешно и аккуратно — сначала слегка мазнул по щекам, уделив больше внимания матери семейства и её дочери, создав им едва заметный румянец. Отцу и сыну раскрасил лица ближе к бледному цвету кожи — так, оживил слегка. Губы сделал более насыщенными. Подчеркнул белизну воротника у рубашки отца семейства. Кружевной воротник матери сделал более тёплым. Придал кремовый оттенок платью девочки и насыщенным синим раскрасил платье матери. Самой тоненькой кисточкой чуть тронул глаза. Только сейчас я сообразила, что у мужчины глаза были тёмные, а у матери и у детей — голубые. Я ведь это видела, но вспомнила только сейчас. А Карл Генрихович, оказывается, все эти детали зафиксировал сразу же профессиональным взглядом.
— Краску всегда лучше недобрать, чем перебрать, — приговаривал он в процессе работы. — Лишнее не уберёшь.
Я следила за его рукой. Кисточка едва касалась поверхности и тем не менее в движениях чувствовалась твёрдость.
Закончив с людьми, фотограф уже с привычной уверенностью раскрасил пейзаж на заднем фоне.
И я поняла, что это мне тоже нужно.
— Карл Генрихович, а у вас нет каких-нибудь старых неудачных снимков? Я тоже хочу так научиться.
Он кивнул.
— Как не быть. Брак всякий бывает: передержка, недодержка, пятна. Пока есть на чём снимать, я старые не смываю. Только лакированных из них всего две. А без лака покраска держаться не будет.
— А на остальных я могу попробовать процесс лакировки?
— Разумеется, Екатерина Павловна.
Фотограф встал, порылся в большой коробке на нижней полке стеллажа и выложил передо мной две пластины. На первый взгляд я даже не заметила в них огрехов. Пришлось присматриваться. На обоих неудачных снимках были дети, что подтверждало слова Карла Генриховича о сложностях работы с малышнёй.
Я с тоской подумала о том, что не очень вникала в подробности сухого желатинового процесса — откладывала на потом. А куда было спешить, если интернет был всё время под руками? А при сухом желатине выдержка короче. С детьми сразу же стало бы проще. Но что есть, то есть.
Я взяла кисточку.
Первый мазок получился слишком густым — щека престарелой дамы стала неестественно розовой.
Карл Генрихович подбодрил меня.
— Почти нормально. У мадам были очень густые румяна.
Я мотнула головой. Оправданий нам не надо. Нам нужно совершенство во всём.
Следующая щека дамы получилась бледнее. Первую пластину будем считать пробной. Я экспериментировала с касанием, с количеством краски и воды.
Карл Генрихович подсказал мне, что невысохшую краску с лака легко смыть. И я смывала влажной тряпкой, протирала сухой и пробовала снова.
Минут через двадцать рука наконец подстроилась под новый вид работы, и я, уже не останавливаясь, без правок раскрасила вторую пластину.
— Вот это уже совсем недурно, — сказал Карл Генрихович. — Очень даже недурно. Я бы лучше не сделал. Думаю, вам нужен перерыв.
— Да я, пожалуй, схожу пообедаю. Много ещё сегодня клиентов?
— После обеда двое.
— Тогда я сейчас птичек сделаю, потом пообедаю и вернусь. — Прочитав сомнение в глазах фотографа, я поспешила уточнить: — Я не собираюсь всё время стоять у вас над душой, но мне очень нужно от начала до конца освоить процесс коллодия. Есть у меня одна идея…
Бровь фотографа вопросительно приподнялась.
— Вы ничего не слышали о сухом желатиновом процессе?
Карл Генрихович в задумчивости пожевал губами.
— Была одна статейка, — осторожно начал он. — Но там сплошь намёки и ничего конкретного. А вам удалось узнать больше?
— Пока нет уверенности, — уклончиво ответила я. — Тут только на ощупь, как в тумане. Но в начале мне нужно в процессе мокрого коллодия подробнее разобраться.
— Хорошо бы, — покачал головой Карл Генрихович.
Звякнул колокольчик, и он вышел.
Так сейчас надо помыть за собой кисточки, убрать краски и закончить с журавликами.
Я потянулась к кувшину с водой, но остановилась. Футляр с фотографией Корсакова лежал в заманчивой досягаемости. Фотография была покрыта лаком, а до стекла у Карла Генриховича руки ещё не дошли.
Кисточка уже была в руке. Я обмакнула её в синюю, разбавила совсем немного и поднесла к пластине.
Рука не дрогнула.
Два лёгких прикосновения, и глаза на портрете стали синими.
Вот какого ёшкиного кота я это сделала?
Я вымыла кисти и закрыла краски, стараясь не думать о своей самодеятельности. Подумаешь… Не понравится — переснимем.
В голове крутились одновременно два ощущения: первое — это было лишнее, второе — а что в этом такого.
Мысль же о том, как воспримет Корсаков мою самодеятельность, я старалась отогнать.
Случайно. Даже не поняла сразу, что это его снимок. Просто попался под руку, когда раскрашивала другие.