Страница 40 из 93
Пока серебро делало своё дело, я складывала. Яркое освещение мне не требовалось — руки помнили: угол к углу, перегнуть, провести ногтем по сгибу, оторвать лишнее. В школе у нас был факультатив по оригами — японскому искусству складывания фигурок из бумаги. Я почти год им занималась, и этот навык не раз пригождался мне впоследствии. Дети хорошо реагировали на необычные бумажные фигурки. Может, и сейчас сработает.
Журавлик получился идеальный. Я расправила ему хвост и крылья.
Карл Генрихович тем временем достал пластину из серебра, вставил в съёмочную кассету, комментируя для меня каждое действие, и спросил:
— В зал со мной пойдёте?
Если он думал, что я не решусь появиться перед посторонними людьми в мешковатом халате, — он ошибался.
— Конечно, — поспешила ответить я. — Кто-то же должен усмирить непоседу.
Семья ждала. Супруги покосились на меня. Выглядела я, вероятно, эпично. Но, поскольку задача семейства была получить качественную фотографию, про меня моментально забыли, тем более что мальчишка отвлекал внимание на себя. Уж его-то мой халат не впечатлил, а вот действия Карла Генриховича заставили позабыть о строгом отце.
Он соскочил с коленей матери, подбежал к камере и привстал на цыпочки, чтобы разглядеть, как именно и куда вставляет фотограф кассету.
Мать шикнула на него. Мальчишка нехотя вернулся к ней.
Пока Карл Генрихович настраивал камеру, я оглядела всю композицию. Свет падал хорошо, только на лице отца с правой стороны залегала жёсткая тень. Я просто не могла не вмешаться — шагнула к белому экрану у стены и чуть повернула его. Тень смягчилась, свет лёг ровнее.
Карл Генрихович удивлённо хмыкнул, затем ещё раз оглядел семейство и одобрительно кивнул.
— А теперь, — объявил он, — когда я скажу: «Начали», все должны замереть и смотреть вот сюда. Для чёткого снимка нужно провести неподвижно двадцать секунд.
Девочка при этих словах застыла, словно истукан с каменным лицом, а мальчик заёрзал.
— Тёма, ты слышал? Замри, — приказал отец строгим голосом.
Мальчик на мгновение застыл, но тут же дёрнул головой.
Мой выход.
Я встала рядом с Карлом Генриховичем и раскрыла ладонь с сидящей на ней бумажной птичкой прямо над камерой.
— Смотри, Тёма, — позвала я мальчишку. — Это птичка. Если закроешь глаза — она улетит. А если будешь сидеть неподвижно, смотреть на неё и ни разу не закроешь глаза, она потом прилетит к тебе и станет твоей.
Мальчик уставился на журавлика. Глаза его округлились. По-моему, он даже дышать перестал.
Карл Генрихович, не теряя ни секунды, снял крышку с объектива.
Секунды тянулись неимоверно долго. Наконец, Карл Генрихович закрыл объектив.
— Снято, — выдохнул он.
Первым рискнул пошевелиться глава семейства. А мальчишка, как смотрел на бумажного журавлика, так и не мог отвести глаз, пока я не позвала:
— Тёма, смотри. — Я показала мальчику, как держать птичку и за что тянуть, чтобы она помахала крыльями.
Тёма, не сводя глаз с журавлика, нерешительно сполз с коленей матери и приблизился. Он принял из моих рук оригами с величайшей осторожностью. Попробовал потянуть за хвост и, когда птица взмахнула крыльями, издал боевой клич.
— Ты молодец, — похвалила я. — Сидел как нужно. Фотография обязательно получится.
— Артемий Михайлович, — со строгостью в голосе обратился к сыну отец. — Что говорят, когда получают подарок?
— Благодарю вас, — с лёгкой детской картавостью произнёс мальчик.
— Премного благодарны, барышня. — Глава семейства отвесил лёгкий поклон.
— Это было несложно. — Я присела в неглубоком реверансе, чуть наклонив голову.
Привычное движение для этого тела. Главное — не заострять на этом внимания, и уж как-нибудь справлюсь со здешними манерами.
Поднимая голову, я поймала взгляд девочки. Она смотрела на птичку с жадным интересом. Заметив мой взгляд, тут же отвела глаза. Лет двенадцать на вид. Уже считает себя взрослой, и, как бы ни хотелось игрушку, просить неприлично. Воспитание не позволяет.
Карл Генрихович тем временем вынул кассету из камеры и обратился к отцу семейства:
— Прошу вас немного подождать. Я должен проявить снимок. Это займёт несколько минут. Если что-то получится не так, возможно, придётся переснять.
Отец важно кивнул. Я пошла следом за Карлом Генриховичем в мастерскую.
Закрыла дверь, и мир снова погрузился в красноватый полумрак. После дневного освещения глаза приспособились не сразу.
— Ну-с, посмотрим, что у нас получилось. — Карл Генрихович положил кассету на стол и вынул пластину.
На стекле ничего пока не было видно, только лёгкая молочная дымка, появившаяся после серебра.
— Проявлять можно двумя способами, — сказал фотограф негромко, не отрываясь от работы. — Пирогалловой кислотой медленно, минуты три-четыре. Но я предпочитаю сульфат железа. Это помогает быстрее определить, что получилось, и клиенты меньше ждут. — Он взял небольшой флакон. — Главное — чувствовать момент и вовремя остановить.
Карл Генрихович положил пластину в компактный лоток и вылил проявитель прямо на неё. Я подошла ближе.
Изображение появилось почти мгновенно, как будто кто-то невидимый начал рисовать прямо на стекле. Сначала тени — складки одежды, волосы, фон, потом светлые пятна: лица, воротники, руки.
— … девять… десять, — негромко считал Карл Генрихович, — … одиннадцать… Пожалуй, хватит.
Он выхватил пластину из лотка, держа за края двумя пальцами, резко наклонил её над деревянной лоханью и начал щедро поливать водой из кувшина.
— Сульфат следует смывать быстро, — пояснил он мне. — Сейчас на пару мгновений погрузим в слабый раствор уксуса и…
Карл Генрихович опустил пластину в другой лоток.
— Чтобы окончательно остановить проявление, — прокомментировала я.
— И это вы знаете? — На этот раз в голосе фотографа было больше одобрения, чем удивления.
Ну а что? Пусть привыкает. Будем считать, что я это в «хранцузских» журналах прочитала.
После уксусной ванны на стекле всё ещё оставалась мутная молочная пелена.
— Это пока ещё серебро — то, что не засветилось. И теперь надобно зафиксировать.
Фотограф переложил стекло в третий лоток и залил его жидкостью с характерным запахом серы.
— Это у нас гипосульфит…
— … натрия, — вырвалось у меня.