Не дёргайся, граф! Снимаю!

Глава 13 Журавлик

Халат оказался не просто большим, а прямо-таки огромным, до колен, с рукавами, закрывавшими кисти. Я закатала их как можно выше и завернула манжеты своего платья поверх, чтобы лучше держалось.

Халат был велик даже для Карла Генриховича. И фотограф тут же это подтвердил.

— Ваш батюшка его надевал, — вздохнул он, — когда приходил сюда, чтобы самому разные новинки попробовать. Ему он был впору.

Однако Павел Александрович был богатырского телосложения.

Застегнув халат на все пуговицы, я соорудила две складки по бокам, забрав лишнюю ткань, и дважды обмотала вокруг талии широкий пояс.

Карл Генрихович оглядел меня с видом человека, который не знает, смеяться или извиняться.

— Сойдёт, — сказала я раньше, чем он открыл рот.

Карл Генрихович выдохнул с видимым облегчением и провёл меня вглубь мастерской.

— Вот коллодий. — Он указал на бутыль с прозрачной, слегка желтоватой жидкостью. — Наносится на стекло непосредственно перед съёмкой. Схватывается он быстро, поэтому медлить нельзя. А здесь у меня стеклянные пластины.

На отдельной полке стопками были сложены стёкла разного размера.

— Четвертные, половинные, целые — это запас. А вот тут, в коробках, уже готовые к съёмке, обезжиренные. Я их на открытом воздухе не держу. Чистота должна быть абсолютная, иначе пятен на снимке не избежать.

Я всё это знала… теоретически и даже видела ролик — целых два раза просмотрела. Но одно дело — ролик в ютубе, а другое — увидеть всё воочию.

— А теперь нам нужно сделать правильное освещение.

Карл Генрихович снял с полки фонарь, жестяной со стеклянными окошками, — я подобные видела разве что в исторических фильмах — выдвинул вверх одно из стёкол, чиркнул необычной длинной спичкой по боку жестяной коробочки и поднёс к фитилю ярко-жёлтый огонёк. В нос ударил неприятный серный запах.

Когда фитиль занялся, фотограф задвинул стекло обратно и обернул фонарь куском плотной красной ткани. Потом шагнул к окну и задёрнул штору.

По комнате разлился тусклый красный свет. Это мне тоже было знакомо. Сколько вечеров я провела, печатая фотографии, отснятые моим стареньким Зенитом. Разве что мой фонарь был изначально с красным стеклом и включался в розетку.

— При красном свете серебро не чернеет, — пояснил Карл Генрихович, доставая из стоявшего под столом сундука бутылку тёмного стекла, а с полки снимая плоскую деревянную коробку. — Сейчас залью сюда нитрат серебра. Это то, что можно сделать заранее. Моё изобретение. Раньше серебро в лоток наливал, но, пока туда нальёшь да обратно в бутыль вернёшь, остатки и пролить можно, и время теряешь.

Он аккуратно, через воронку влил в прямоугольную коробку жидкость из бутылки. Закрыл крышку.

— Остальное уже при клиентах. Заранее, к сожалению, заготовку не сделать. Если в серебре передержать, снимок выйдет тёмным, без деталей. Да и коллодий ждать не любит — нанёс, дал чуть подсохнуть — и сразу в серебро. Промедлишь — всё, пластина испорчена.

В зале звякнул колокольчик. Карл Генрихович вышел встречать клиентов.

Я осталась в тёмной комнате, подождала немного, но любопытство взяло верх. Я вышла в коридор и выглянула в щель между шторами, отделявшими хозяйственную часть от зала, где велась съёмка.

Пришло целое семейство. Глава семьи — мужчина лет пятидесяти с сединой на висках — был гладко выбрит, широк в плечах и неимоверно серьёзен. У меня появилось ощущение, что к фотографированию он относится как к самому важному делу в своей жизни. Тёмный сюртук выглядел на нём благородно и ново. Я бы рискнула поспорить, что он надел его впервые. А в том, как осторожно он поворачивал голову, чувствовалось, что парадную белую рубашку с тугим воротом он вряд ли носит ежедневно.

Супруга в нарядном платье с кружевным воротником, показалась мне слишком молодой для него. Я бы дала ей лет двадцать пять, если бы не девочка-подросток, жавшаяся к матери. Скорее, тридцать с хвостиком. Но всё равно: разница в возрасте приличная. Впрочем, чему я удивляюсь? Катю вон за Шубина хотели отдать, там было бы ещё больше.

Молодая женщина оглядывалась по сторонам с нескрываемым любопытством, изучала задник с нарисованным летним парком и большую камеру на штативе. Мальчишка лет пяти или шести уже успел потрогать ножки штатива и теперь заинтересованно тянулся к камере.

— Раз уж приехали в город на Масленицу, решили и фотографию сделать на память, — сказал мужчина Карлу Генриховичу.

— Правильное решение, — важно кивнул фотограф. — Прошу вас.

Он принялся рассаживать клиентов. В центре усадил мать, справа от неё и чуть позади поставил отца, предложив ему положить руку на спинку стула. Девочка встала слева. А вот усадить мальчишку оказалось сложнее.

Только после отцовского окрика малыш неохотно отошёл от камеры и взобрался на колени к матери.

Я вернулась в мастерскую.

Через минуту вошёл Карл Генрихович. Плотно прикрыл за собой дверь.

— Коллодием можно обрабатывать и на свету, но пока погасишь фонарь, пока потом заново зажжёшь — всё это потеря времени. А я уже привык это делать почти в полной темноте.

Он взял стекло среднего размера, и начал экономно поливать его поверхность коллодием, наклоняя пластину то в одну сторону, то в другую, чтобы жидкость распределилась равномерно.

— Вот здесь нужно чувствовать, — пояснил он негромко, не отрываясь от работы. — Коллодий должен слегка прихватиться — стать липким, но не сухим. Тридцать секунд примерно, не больше. Если передержать, серебро не возьмётся. Поторопиться — коллодий смоется.

Я видела, как он потрогал краешек пластины, оценивая, липнет или нет. Я бы и сама с удовольствием проверила, но не рискнула, боясь помешать.

Карл Генрихович ещё раз наклонил пластину, затем погрузил в коробку с серебром.

— Ждём три минуты примерно. — Он вздохнул и пожаловался. — Мальчик у них совсем маленький. Непоседливый. Боюсь, на снимке выйдет смазанным.

— Какая выдержка?

— Минимум двадцать секунд. — Он покачал головой. — В лучшем случае. А то и все тридцать. Не высидит неподвижно с открытыми глазами.

Я помолчала секунду.

— Может, и высидит. Дайте-ка мне чистый лист бумаги.

Карл Генрихович удивлённо посмотрел на меня, но лист подал.