Страница 34 из 93
— Софья завтра приедет из пансиона, — ответил он. — Она тоже волновалась об этом. Приглашу вам учительницу по этикету. Лишнее повторение лишним не будет.
После чая я поднялась к себе, разложила на столе конторскую книгу, папку и отдельные листки с цифрами Карла Генриховича.
Но перед глазами всё ещё был самовар, а в душе — тепло от вечернего чаепития.
Что ж ты, Катя, не цеплялась за эту жизнь? И росла ты при живом отце, и дядя тебе не чужой. Я вот своих родителей просто не знала.
Тяжёлые времена были, когда родилась. Меня нашёл детдомовский дворник Игнат прямо в парке на скамье, когда шёл на работу ранним утром. Спасибо неизвестной матери, хоть в одеялко тёплое завернула, и морозы уже ослабели. В честь дворника я и фамилию получила: Игнатьева.
Но тут уж закон такой общечеловеческий: что имеем — не храним. Сколько раз я с жадностью смотрела на детей, капризно орущих на своих родителей… Да что там говорить…
Соберись, Катя, работать будем. А дядя… Дядю будем беречь и поддерживать.
И я склонилась над бумагами.
Писать в конторской книге я пока не рисковала. Почерк выдаст с головой.
— Нянюшка, — попросила я, — завтра, как пойдём в «Светопись», надо бы зайти куда-нибудь, купить прописи. И мне бы образец Катиного почерка и росписи.
Марфа понимающе кивнула и вышла.
Я взяла чистый лист и принялась переносить цифры. Рука устала быстро: непривычная работа, пальцы не слушались, строчки ползли куда хотели.
Вздрогнула, услышав скрип двери. Вернулась Марфа. В руках у неё было что-то тёмное — я сначала решила, что книга. Марфа подошла к столу и молча положила передо мной.
Небольшая тетрадь в тёмно-коричневом кожаном переплёте. На обложке — тиснёные инициалы «Е. В.» и маленький латунный замочек.
Я заметила, что пальцы у Марфы дрожат.
Щёлкнув замком, я раскрыла тетрадь.
Желтоватые страницы без линий. Ровные строчки — одна к одной, будто по линейке. Красивый уверенный почерк.
«Сегодня мы с папенькой ходили гулять на набережную. Встретили дядю Митю с Сонюшкой, и Сонюшка всё тянула меня к парапету — смотреть на рыбок…»
Я закрыла глаза на секунду. Это был дневник. И в нём — всё очень личное.
— Как только Катенька заболела, я его спрятала, — глухо произнесла Марфа. — На всякий случай.
Я смотрела на раскрытую страницу со щемящим ощущением в душе. Вот здесь, в этих записях, была настоящая Катя, её мысли, её переживания.
— Я буду очень бережно, — сказала я тихо.
Марфа молча кивнула и отошла к окну.
Я положила раскрытый дневник рядом с чистым листом и снова взялась за перо. Мне понадобится целое столетие, чтобы научиться так красиво писать.
Рука двигалась механически — цифры, слова, цифры. Я почти не думала.
И вдруг остановилась. Посмотрела на лист.
Строчки были ровными, почерк — изящным.
Вот как это работает. Память тела. Катя писала пером с детства — и стоило только расслабиться, перестать контролировать каждое своё движение, как руки вспомнили сами.
Не сразу я решилась с листочков перейти на конторскую книгу.
Стоило мне задуматься и попытаться понять, как именно моя рука выводит буквы, как я почувствовала себя той самой сороконожкой, которая запуталась в собственных ногах.
Потребовалось ещё не менее получаса для тонкой настройки, чтобы удерживать внимание на правильных цифрах и терминах и одновременно не думать о том, как именно у меня это получается.
Ну что ж… Вперёд, Катя! Следующий шаг.
Я открыла конторскую книгу. Страницы, заполненные Варварой Петровной, просто перелистнула, хотя руки чесались их вырвать. Пусть будут на «добрую» память, ну и как доказательство.
В отличие от дневника, книга была удобно разлинована вертикальными и горизонтальными линиями типографским способом.
Я перелистнула назад, к отцовским страницам. Посмотрела, как он озаглавил столбцы, сверилась с листочком Карла Генриховича.
Затем обмакнула перо и аккуратно вывела заголовки: дата, вид, число лиц, размер, примечания, приход. Обошлось без клякс.
Видов снимков было всего два: амбротип на стекле и дагеротип на посеребрённой медной пластине. Число лиц — групповой или портрет. Размер пластины: четвертная, половинная, целая — завтра в «Светописи» точнее узнаю размеры. Примечания: футляр простой, бархатный, раскраска, выезд. Приход — понятное дело — деньги.
Апрель. Первое число.
Амбротип. Один. Четвертная. Простой футляр. Полтора рубля.
Буквы и цифры ложились ровно.
Я поймала своего рода ритм.
В апреле за редким исключением были два-три клиента в день. Примерно поровну портретных и групповых. Нет, всё-таки перевес в сторону групповых, что логично. Семье дешевле сняться всем вместе, чем каждому по отдельности.
За весь месяц всего один групповой дагеротип — целых семь рублей.
Размеры пластин и то, что в примечаниях, я просто механически переносила с листов Карла Генриховича. Это всё я должна буду увидеть в реальности, потрогать руками и узнать себестоимость.
К концу страницы я уже почти не замечала, что пишу чужим почерком. Писала себе и писала.
На начале декабря дверь скрипнула. Вошла Марфа Григорьевна, поставила на край стола поднос с большим куском пирога и простоквашей, достала из комода свечу, зажгла и добавила к двум уже горящим.
Стало заметно светлее. Я отложила перо и помассировала левой рукой правую кисть.
— Спасибо, нянюшка.
— Поздно уже, Катерина Павловна.
— Немного осталось: декабрь и январь. И цифры посчитать.
Марфа посмотрела на дневник Кати, который по-прежнему лежал передо мной, раскрытый на странице о «Сонюшке и рыбках».
— Я не читала, — поспешила оправдаться я, — только на почерк смотрела. Мне помогает.
Марфа перевела взгляд на страницу конторской книги, затем снова на дневник, видимо сравнивая.
— Помогает. — Она сдержанно улыбнулась. — Катина рука. Вы читайте, чего уж там. Ваш он теперь. Может, Катя чего путного подскажет. Позвоните, как спать соберётесь ложиться.
Марфа Григорьевна вышла так же тихо, как вошла.
Я съела остывший пирог. Запила холодной сладкой простоквашей. Вкусная, конечно, но я бы от горячего чая не отказалась. Ничего, потерплю. Два месяца осталось переписать. А считать буду уже завтра.
Сдалась я на начале января — не дотянула. Пожалуй, и его завтра. В «Светопись» в любом случае после завтрака пойду. Успею.