Страница 18 из 127
Глава 7 — Какая гадость ваша заливная рыба!
Марьяна
Сегодня на пары я приехала с отвратительным настроением. Во-первых, потому, что мама не позволила мне выбросить в мусоропровод веник от Царенова. А, во-вторых, потому, что вчера она еще сдержалась от расспросов. А вот сегодня любопытную Варвару понесло и за завтраком она начала лить елей в честь властелина институтских понтов.
Ко-ко-ко, такой мальчик!
— Дочь, ну жест-то широкий, согласись! Парень ведь не просто в интернетиках этих ваших тебе виртуальные цветы прислал из смайликов, а реально заморочился. Адрес твой опять же узнал…
На этом месте у меня едва ли не пошел носом чай, который я хлебала. Как сдержалась? Чудом, не иначе! Да и маме не стоило знать, что этот пафосный Альфа-Кебаб, заполненный дешевым фаршем, совсем недавно лично доставил меня домой, не забыв на прощание сунуть мне в рот своеобразный чопик из приличной суммы денег.
И не из-за широты своей полугрузинской души, а во имя моего молчания.
Так себе романтика первой встречи…
— И не курьера отправил, а сам пришел. Тоже плюс к карме, разве нет? И это я молчу, что букет о-го-го какой. И пахнет как вкусно, чувствуешь? — она вдохнула в себя цветочный аромат и замычала, прикрывая веки.
— Мам, перестань, — закатила я глаза, — и больше веники от него не принимай, если опять притащит. Договорились?
— Хорошо, поняла, — рассмеялась родительница, — букеты под запретом. Но конфеты-то хоть можно брать?
— Тоже нельзя. Скажи, что у меня на них аллергия и на его существование в том числе.
— Ладно, тогда я жду рассказ, по какому поводу такой симпатичный парнишка попал к тебе в немилость?
— Бабник он, мам, — пожала я плечами, — ни одной юбки в институте не пропускает. Кто в лицее при вузе учился, много мне про него интересного и не очень рассказали, мам. Плохой он парень! Очень плохой!
— Ой…, — скривилась та ответ, а я хмыкнула.
— Да и не до мальчиков мне сейчас. Учиться надо. Соревнования на носу, опять же. Так что, я на ближайшие года три, а то и все пять точно для парней занята буду. У меня, если что, первым делом самолеты…
Но всю дорогу до института я нет-нет, да мысленно возвращалась в Кахаславу и тому букету, что он мне притащил. А перед глазами, как приклеенная стояла та самая записка, что отыскалась между нежных бутонов.
"Знай: я смотрю только на тебя…"
Эффектно зашел, ничего не скажешь. Аж выбесил! Этот принц прекрасно знал, куда именно давить, чтобы у девушки в его честь слюнка потекла. И я все пыталась прикинуть, как бы я отреагировала, если бы была не в курсе его гнилой сущности?
Да никак!
Я ведь не дура. Я бы точно не впечатлилась от подачек самоуверенного сердцееда, у которого уже жизнь наперед с другой девушкой расписана. Мне что, делать совсем нечего? То-то и оно…
— Приехали, — вырвал меня этой репликой из мыслей водитель. Я кивнула ему и уже было потянула ручку двери, чтобы побежать на пары.
Но замерла.
Потому что к главному входу в институт, как по красной ковровой дорожке, вышагивала отличная парочка — гусь и гагарочка. Они буквально потирались друг о друга, о чем-то оживленно болтая. Толмачева, словно заправская обезьянка висла на своем Кахатолие. А тот, ее не отталкивал. Наоборот — самодовольно лыбился, пятерней наминая ее филейную часть.
— Какая гадость, — скривилась я, но из машины вышла только тогда, когда эти двое скрылись в стенах учебного заведения.
И припустила вслед, планируя между делом не попадаться на глаза всяким там мерзким монаршим особам. А то с меня станется от души плюнуть им в рожу! Ибо внутри меня кипело негодование, бурлило и требовало выхода. Но почти тут же потухло в моменте, стоило мне зайти в женскую раздевалку.
А там снова картина маслом — в толпе зевак как по нотам отыгрывала очередное жестокое шоу местная королева.
— Что ты там копаешься, убогое существо? Снимай быстрей. Я жду, — высокомерный голос Толмачевой резанул меня по ушам, а от вида трясущейся Юльки стало тошно.
— Прости, Лола. Пуговицы тугие, — бледной и растерянной овцой блеяла Сафонова, расстегивая на себе блузку. Глаза ее были полны слез, подбородок дрожал, а руки тряслись, как у знатного забулдыги.
— Шевелись! Не видишь, я мокрая, — еще выше задрала нос Толмачева, а ее свита принялась гудеть и злобно улюлюкать, когда Юлька наконец-то скинула с плеч белую рубашку, оставаясь стоять перед всеми лишь в хлопчатобумажном лифе.
Толмачева чуть повернулась в мою сторону, и я увидела, что ее собственная блузка была испачкана кофейными подтеками. Очевидно, это и стало движущей силой того, чтобы над маленькой и беззащитной Юлей Сафоновой снова поиздевались те, кому была чужда эмпатия, человечность и элементарная совесть.
— Вот, держи, — передала свою блузку Толмачевой моя подруга, а та наконец-то благосклонно ей кивнула. Но почти тут же изменилась в лице и изобразила рвотный позыв.
— Блин, что это вообще? Что за гадость? — строго воззрилась она на Рюмку. — Ты чего мне дала, дура? Она же воняет!
— Нет, не может быть…, — задохнулась от стыда Юлька, затравленно оглядываясь по сторонам.
— Фу! Разит, как от бомжары! Такое носить нельзя. Согласны, девочки? — все сильнее заводила толпу Толмачева, и она на нее велась.
— Да! — загалдели все вокруг.
И под этот дикий ор Лола скомкала в руках блузку Юльки, а затем походкой от бедра проследовала к урне и эффектно в нее забросила чужую вещь. Но и на этом не остановилась. У одной из своих припевал взяла стаканчик с кофе и, глядя прямо Сафоновой в глаза, вылила остатки напитка на ее блузку. Намеренно! Чтобы спасать было уже нечего.
Первый шок от такой очевидной подлости сошел на нет. Я растолкала толпу и уже было ломанулась к Толмачевой, чтобы как следует донести ей значение понятия "честь" и "человеческое достоинство". Но не успела. Мне наперерез, словно бы читая мои кровожадные мысли, кинулась Юлька и прошептала умоляюще:
— Не надо, Марьяна. Не надо! Пожалуйста, не вмешивайся. Ты сделаешь только хуже.
— Но также нельзя, Юль, — попыталась достучаться я до девушки, но тщетно.
— Не порть мне жизнь окончательно. Мне и так, как видишь, приходится несладко. Все!
И я опустила руки. Потому что слишком хорошо понимала эту девочку. Ей было страшно дать бой, потому что она искренне в себя не верила. И была готова терпеть, только бы агрессор не перешел на новую ступень травли.