Страница 9 из 66
— Уже нет.
— Ха! — Оно хлопнуло себя по круглому боку. — То-то я чую, воздух в доме посвежел. А то последние Вейры всё рычали, требовали, грозились, а хлеб нормальный испечь некому. Где хозяйка?
Я медленно поставила ухват на пол.
— Какая хозяйка?
— Медной Печи, медный тебе ковш в колени! Не той блестящей столовой наверху, где птиц укладывают так, будто они умерли от тщеславия. А этой. Настоящей.
Таррен тихо сказал:
— Это домовой дух.
— Сам ты домовой, наследничек с искрами в рукаве, — обиделось существо. — Я кухонный хранитель. Шуш Ржаной, старший по очагу, младший по терпению и единственный, кто ещё помнит, как здесь должны пахнуть вечера.
Лиора выглянула из-за брата.
— Ты настоящий?
— Нет, я сон голодной девочки, которая опять сбежала с верхнего ужина, потому что там все жуют важность вместо еды.
Лиора открыла рот, закрыла, потом вдруг сказала:
— Я не сбежала. Я ушла.
— О, прошу прощения, госпожа ушла с достоинством и спряталась в кладовой с поленьями. Разница огромная, я сейчас даже поклонюсь, как только найду свои колени.
Таррен неожиданно кашлянул. Я не сразу поняла, что он прячет смех.
Шуш Ржаной тем временем подошёл к лепёшке, понюхал её, ткнул пальцем в край и одобрительно хмыкнул.
— Мука старая, соль грустная, печь нечищеная, руки у женщины усталые, зато огонь попросили правильно. Кто учил?
— Мать.
— Умная была женщина.
Я замерла на мгновение.
Было странно слышать о матери от существа, которое только что вылезло из щели у очага и ругалось на дымоход. Но в этих словах не было пустой ласки. Они легли просто и точно, как тёплая ладонь на плечо.
— Была, — сказала я.
Шуш посмотрел на меня внимательнее, но ничего не спросил. За это я почти сразу стала уважать его больше, чем половину Совета.
— Значит так, — объявил он, забравшись на край стола. — Если уж меня разбудили, будем наводить порядок. Девочка с рукавами, не смотри на руки так, будто они тебе чужие. Мальчик с грозой в глазах, не прожигай взглядом тесто, оно не виновато в твоих взрослых. Женщина Сольм…
— Нэяра, — поправила я.
— Женщина Нэяра, — важно согласился Шуш. — Ты теперь здесь главная?
Я хотела ответить, что главных в моей жизни на сегодня было слишком много, и почти все говорили с возвышения. Но вместо этого посмотрела на печь, на стол с тёмным пятном от Тарреновой искры, на Лиору у полки, на голодные глаза детей и на хлеб, который начинал подрумяниваться у огня.
— Похоже на то.
Шуш вдруг выпрямился. Его смешной колпачок съехал набок, но сам он стал удивительно серьёзным.
— Тогда наконец-то хозяйка вернулась.
От этих слов по кухне прошёл едва заметный звук. Не скрип. Не шорох. Скорее глубокий каменный вздох, будто стены услышали то, чего ждали слишком долго. Пламя в очаге поднялось выше, медный колпак на миг блеснул чистым тёплым светом, хотя копоть с него никуда не делась.
Таррен побледнел.
— Что ты сказал?
Шуш посмотрел на него без обычной насмешки.
— То, что сказал. Уши у тебя драконьи, сам справишься.
— Здесь не было хозяйки сто лет.
— Вот именно. Потому я и спал плохо, сердито и с пауками под боком. Никакого уважения к старшим очагам.
Я перевела взгляд с духа на Таррена.
— Почему ты сказал “сто лет”?
Он тут же замкнулся. Плечи поднялись, подбородок стал упрямым.
— Неважно.
Лиора тихо произнесла:
— Так говорил старый наставник. Что Медную Печь закрыли после последней настоящей хозяйки. Что потом здесь нельзя было держать огонь дольше одной ночи.
— Почему? — спросила я.
Она посмотрела на брата.
Таррен молчал.
Шуш Ржаной уселся на столе и принялся болтать ногами.
— Потому что умные взрослые решили, будто если закрыть сердце дома на ключ, оно перестанет стучать. Очень по-взрослому. Очень глупо.
Я хотела задать ещё один вопрос, но каша громко забулькала, напоминая, что тайны тайнами, а ужин сам себя не доведёт. Я вернулась к очагу, помешала крупу, добавила лук с яблоками и сняла первую лепёшку. Она вышла неровной, с подпалённым краем, но пахла так хорошо, что Шуш театрально приложил лапу к груди.
— Жить можно. Даже хочется.
Я разломила лепёшку на части. Одну положила Лиоре, вторую Таррену, третью оставила себе. Шушу дала маленький кусочек, но он возмутился, потребовал “долю хранителя” и получил ещё.
Дети не сели сразу.
— Здесь грязно, — сказал Таррен, словно искал последний повод не поддаться.
— Очень, — согласилась я. — Поэтому едим на чистой стороне стола. Вот этой, которую Лиора чуть не протёрла до подземелья.
Лиора посмотрела на полку, потом на стол, потом осторожно села на край скамьи. Таррен остался стоять.
— Если нас найдут…
— Скажешь, что проверял, не отравила ли бывшая жена твоего отца старую кухню кашей.
Он прищурился.
— Не смешно.
— Немного смешно.
— Ты всё время так разговариваешь?
— Нет. Иногда я молчу и режу лук. Сегодня тебе достался разговорный вечер.
Лиора взяла кусочек лепёшки двумя руками, через рукава, и поднесла ко рту. Сначала откусила совсем чуть-чуть, готовая в любой момент отказаться. Потом замерла. Прожевала. Глаза у неё стали ещё больше.
— Горячая, — прошептала она.
— Предупреждала же, у печи теплее.
Она откусила ещё.
Таррен смотрел на сестру так, будто простой кусок лепёшки был испытанием, которое она проходила у него на глазах. Потом сел напротив, резким движением взял свою долю и сказал:
— Я ем только потому, что Лиора ест.
— Конечно, — ответила я. — Каша тоже это понимает и гордится своей важной ролью.
Шуш хрюкнул от удовольствия.
Мы ели почти молча. Я разложила кашу по трём разным мискам, выбрав самые крепкие, а Шуш получил блюдце, которое сам откопал в ящике и объявил “личной собственностью очага”. Каша была простая, чуть дымная, с мягкими кусочками яблок и лука. В верхнем зале за это блюдо меня, вероятно, выгнали бы из кухни ещё до подачи. Но здесь, в Медной Печи, дети ели так, будто им давно не давали ничего, приготовленного не для порядка, а для них.
Лиора постепенно перестала прятать лицо. Она всё ещё держала рукава натянутыми, но плечи опустились. Таррен ел быстро, слишком быстро, и я молча подвинула к нему кружку с водой. Он заметил, нахмурился, но выпил.
— У тебя царапина, — сказала я, когда он поставил кружку.
Он тут же отвернулся.
— Ерунда.
— С кем подрался?
— Ни с кем.