Страница 7 из 66
Я сняла котелок с крюка, потому что вода уже закипала слишком бурно, и поставила его на каменную плиту сбоку.
— Голодный? — спросила я.
Таррен моргнул.
Вопрос явно был не из тех, к которым он готовился.
— Что?
— Ты ворвался в мою кухню, хлопнул дверью, приказал мне уйти и велел сестре молчать. Обычно так ведут себя либо очень важные люди, либо очень голодные. С важными людьми у меня сегодня уже был перебор, поэтому я надеюсь на второе.
Лиора опустила голову, но я заметила, как уголок её губ дрогнул.
Таррен покраснел. Вокруг его пальцев, сжимавших перчатки, на миг вспыхнули тонкие золотые искры. Не пламя, нет. Скорее свет, резкий и злой, как блеск ножа.
— Я не собираюсь есть то, что приготовила ты.
— Тогда не ешь. Каша не обидится. Ей после сегодняшней кладовой вообще трудно испортить настроение.
— Ты должна уйти, — повторил он, но уже не так уверенно. — Все взрослые уходят. Или остаются и делают вид.
— Делают вид чего?
Он посмотрел на Лиору, потом снова на меня.
— Что не боятся. Что им не противно. Что они заботятся, потому что так велел отец или Совет. А потом отворачиваются, когда думают, что мы не видим.
В комнате стало тише. Даже печь, казалось, перестала ворчать.
Я не стала говорить “это не так”. Не стала уверять, что он ошибается, что взрослые хорошие, просто занятые, усталые или скованные правилами. Возможно, кто-то другой сказал бы именно это, потому что детям положено предлагать надежду, даже если она сшита наспех. Но Таррен был не маленьким мальчиком, которому можно дать сладость и отвлечь от обиды. Он слишком хорошо смотрел в лицо чужому страху.
— Наверное, многие действительно делают вид, — сказала я.
Лиора подняла на меня глаза. Таррен нахмурился сильнее, потому что ждал спора, а получил согласие.
— Тогда зачем ты здесь?
— Потому что меня сюда отправили.
— Чтобы следить за нами?
Я удивилась, но не показала сразу. Вот почему он примчался. Не из-за самой кухни. Из-за Лиоры. Из-за того, что она сидела здесь, а ему, возможно, сказали или он сам решил: новая лишняя взрослая стала новой ловушкой.
— Нет.
— Врёшь.
— Иногда. Но сейчас нет.
Он сделал шаг вперёд.
— Ты была женой отца. Ты жила наверху. Ты ела с ними за одним столом.
Я вспомнила длинные ужины, где моё место было достаточно близко к Каэрдану, чтобы считаться честью, и достаточно далеко от его внимания, чтобы не обманываться. Вспомнила, как Совет обсуждал дела рода поверх моей головы, а Саверина в последние недели всё чаще появлялась в разговорах, будто её имя само просачивалось сквозь стены.
— За столом можно сидеть и всё равно быть не с ними, — сказала я.
Таррен хотел ответить, но Лиора вдруг тихо произнесла:
— Она тоже теперь ненужная.
Мальчик резко повернулся к ней.
— Не говори так.
— Почему? Это правда.
— Потому что это наше слово.
Я не ожидала, что простая фраза может так больно лечь между нами. Наше слово. Не оскорбление, не жалоба, а почти знак принадлежности. Будто в этом огромном замке у детей Каэрдана было своё тайное родство — с теми, кого не ставили за главный стол, не звали в общие игры, не слушали до конца.
Я медленно взяла луковицу и продолжила резать. Не потому, что разговор стал менее важным. Наоборот. Иногда, чтобы человек не убежал от собственных слов, нужно дать ему возможность смотреть не в глаза, а на нож, доску, огонь, кипящую кашу. Кухня тем и хороша: в ней можно говорить о самом тяжёлом, притворяясь, что занят ужином.
— Тогда не отдавайте мне это слово, — сказала я. — Я могу побыть рядом без него.
Таррен молчал.
Я высыпала лук в маленькую сковороду, которую отыскала на нижней полке и кое-как отчистила от старой пыли. Масла не было, но в банке с горохом на дне нашлось немного густого орехового жира, видимо, оставленного для выпечки. Я растопила его, и по кухне пошёл первый настоящий запах еды — не пыли, не золы, не старого дерева, а чего-то живого, тёплого, обещающего пусть не счастье, но хотя бы ужин.
Лиора шумно сглотнула и тут же отвернулась.
Таррен заметил. Его злость дрогнула, но не исчезла.
— Мы уйдём, — сказал он.
— Лиора может уйти, если хочет. Ты тоже. Дверь, как ты недавно показал, открывается отлично.
— Ты не имеешь права её удерживать.
— Я и не удерживаю.
— И кормить не имеешь права.
Вот тут я всё же посмотрела на него.
— Это уже интереснее. В Грозовом Клыке есть закон, запрещающий кормить детей?
Он сжал челюсти. По пальцам снова пробежал золотой отсвет, сильнее прежнего. Лиора заметила и вдруг испугалась по-настоящему.
— Таррен, не надо.
— Молчи, я сказал!
Свет сорвался с его руки маленькой вспышкой и ударил в край стола. Дерево задымилось тонкой тёмной ниткой.
Лиора отступила к стене, втянув голову в плечи. Я резко поставила сковороду на плиту и схватила мокрую тряпку, которой только что протирала котелок. Накрыла дымящееся место и прижала ладонью.
— Стол старый, — сказала я, стараясь говорить ровно. — Если ты собираешься его поджигать, предупреждай заранее. Мне ещё на нём лепёшки раскатывать.
Таррен застыл.
Кажется, он ожидал крика. Может быть, наказания. Может быть, привычного взрослого ужаса, который появляется на лицах раньше слов. Я боялась, не стану притворяться. Драконья искра в детских руках была не игрушкой, и я слишком мало понимала в том, что творилось с наследниками Каэрдана. Но страх не обязан руководить голосом. Мать учила меня этому давно, когда я впервые обожглась у печи и хотела бросить готовку навсегда.
“Огонь уважает осторожных, Нэя. Но если начнёшь перед ним суетиться, он почувствует себя главным”.
Таррен сейчас был таким огнём. Горячим, неровным, испуганным собственной силой.
— Ты не закричала, — сказал он хрипло.
— Я подумала.
— О чём?
— Что если этот стол развалится, ужинать придётся на сундуке. А сундук у меня с вещами, и я не хочу вытаскивать всё обратно.
Лиора неожиданно фыркнула. Очень тихо, почти неслышно, но в этой пыльной кухне звук прозвучал как первая монетка, упавшая в пустую чашу.
Таррен посмотрел на неё, потом на меня. В его взгляде было смятение, злость и что-то ещё, от чего он стал младше сразу на несколько лет. Не наследник. Не будущий дракон. Просто мальчик, который привык, что после вспышки все начинают либо ругаться, либо пятиться назад.
— Я не хотел, — сказал он.
Слова вышли почти беззвучными.