Страница 48 из 66
Мы поставили стражу так тихо, как могли. Рик, сонный и сразу испуганный, побежал к колодцу с таким видом, будто его назначили охранять королевскую казну. Мерст, даже не спрашивая подробностей, взял фонарь и ушёл проверять нижний проход к конюшням. Дана проснулась от моего первого шёпота, выслушала, кивнула и устроилась на лавке рядом с Лиорой, словно всю жизнь спала у чужих детей с готовностью поднять шум в нужный миг.
— Вы сами-то лягте, хозяйка, — сказала она, накрывая девочку краем одеяла. — Завтра вам стоять.
— Сейчас.
Обычная ложь усталых женщин.
Я знала, что не лягу.
Я подошла к своему сундуку, открыла его тихо и замерла.
На самом верху лежала шаль, под ней — тетрадь приходов и расходов, письма, записи, гребень матери, старый нож с деревянной ручкой, несколько платьев, которые за эти дни уже успели пропахнуть дымом Медной Печи. И вдруг всё это показалось мне не вещами, а выбором, разложенным по слоям ткани.
Саверина сказала: свобода.
Я взяла тетрадь.
В ней лежал лист, который Каэрдан подписал для меня. Право хозяйки Медной Печи. Не милость. Не временная подачка. Место, которое я получила не потому, что была женой, а потому, что очаг ответил мне, а я не ушла, когда стало трудно.
Я могла забрать его с собой.
Глупая мысль. За воротами Грозового Клыка бумага с печатью Вейров не защитила бы меня от дождя. Но пальцы всё равно сжали лист.
Потом я достала материнский гребень, нож, шаль. Сложила в дорожную сумку.
И остановилась.
Шуш, сидевший у очага, вдруг стал очень тихим. Не ворчал, не хмыкал, не называл меня “женщиной, которая спорит с сундуком”. Просто смотрел. От этого стало хуже.
— Я не к Саверине, — сказала я, хотя он ничего не спрашивал.
— Я и не сказал.
— Я просто… если я уйду сама, без её денег, без её бумаг, может быть, Совет успокоится. Может, они перестанут давить на детей через меня.
— А может, они скажут, что хозяйка сбежала, потому что первый очаг ошибся.
Я сжала шаль.
— Может.
— И Лиора утром будет стоять перед ними без твоего колокольчика.
— Каэрдан будет.
— Каэрдан — отец. Это важно. Но девочка не его спросила, будешь ли ты звонить.
Я резко закрыла глаза.
— Не надо.
— Надо, — сказал Шуш неожиданно серьёзно. — Ты не печная заслонка, чтобы тебя каждый тянул в свою сторону. Хочешь уйти — уходи потому, что выбрала жить иначе. Не потому, что женщина в красивых перчатках принесла сундук, а Совет слишком громко скрипит зубами.
Я опустилась на край сундука.
— Я устала.
— Вижу.
— Я всё время боюсь, Шуш. За Таррена, за Лиору, за Медную Печь. За то, что Каэрдан снова не успеет. За то, что Совет найдёт старое правило, которое окажется сильнее живых людей. За то, что Саверина права, и дети поверят в дом, которого для них никогда не было.
Шуш медленно подошёл ближе. Впервые без смешной важности, без ложки, без угроз дымоходом.
— Дом не появляется потому, что стены решили стать добрыми. Дом появляется, когда кто-то остаётся чинить дверь после того, как его самого выставили за порог.
Мне всё же захотелось заплакать.
Я почти позволила себе.
Почти.
В этот момент у боковой двери что-то тихо стукнуло.
Шуш мгновенно обернулся. Я поднялась, схватив со стола колокольчик, как будто он мог стать защитой. Стук повторился. Не уверенный, не взрослый. Детский.
Я подошла к двери и открыла.
На пороге стояла Лиора.
В одной руке она держала маленький узелок из своего платка. Во второй — ту самую обугленную ложку, которую подарила мне, а потом, кажется, забрала на время, чтобы “доделать”. Волосы у неё выбились из косы, глаза были сухие, слишком большие для тонкого лица. Платье на ней было надето поверх нижней рубашки неровно, будто она одевалась в темноте и торопилась, пока взрослые не проснулись.
— Лиора, — выдохнула я. — Что ты делаешь?
Она посмотрела сначала на мою дорожную сумку. Потом на шаль в моих руках.
И всё поняла.
Дети вообще слишком быстро понимают то, что взрослые пытаются спрятать под складками ткани.
— Я пойду с тобой, — сказала она.
Мне показалось, что пол чуть качнулся.
— Что?
— Если ты уйдёшь. Я пойду с тобой.
Она произнесла это спокойно. Не как просьбу. Не как угрозу. Как решение, к которому пришла маленькая девочка, собрав в узелок всю свою жизнь и решив, что её хватит.
Я вышла за порог, чтобы не разбудить Таррена, но Дана уже подняла голову на лавке. Она увидела Лиору, мою сумку, шаль и ничего не сказала. Только медленно села.
— Лиора, — сказала я тише, приседая перед девочкой. — Ты не можешь уйти из Грозового Клыка.
— Могу.
— Ты наследница Вейров.
— Мне это не нравится.
— Это не всегда вопрос нравится или нет.
— А ты сказала, что свобода — это когда выбираешь.
Я замерла.
Когда я это сказала? Может, вчера. Может, во время какой-то кухонной работы, не думая, что ребёнок слышит. В Медной Печи вообще все слова оказывались важнее, чем казались в момент, когда их произносишь.
— Я сказала не совсем так.
— Я услышала так.
Лиора крепче сжала узелок.
— Там моё платье. Маленький дракон. Не тот, который ты забрала. Другой. Ещё хлеб. И ложка. Я могу не трогать чужие вещи, пока не научусь. Я буду помогать. Я умею уже мешать тесто и перебирать ложки. Я не буду много есть.
Вот на этом я всё-таки не выдержала.
Не заплакала. Нет. Но что-то внутри меня треснуло так тихо, что, кажется, услышал только синий огонь.
— Не говори так.
Лиора нахмурилась.
— Как?
— Что ты не будешь много есть.
— Но если мы уйдём, еды может не хватать.
— Лиора…
— Я правда могу мало.
Я взяла её узелок и осторожно положила на лавку рядом. Потом так же осторожно взяла её руки. Не пальцы, не запястья, а ткань рукавов, чтобы она могла выдернуться, если захочет. Она не выдернулась.
— Послушай меня. Дети не должны обещать есть меньше, чтобы взрослым было легче их взять с собой.
Она смотрела на меня испуганно и упрямо.
— Тогда не уходи.
Вот теперь слова попали прямо.
Без перчаток, без сундука, без Саверининой красивой жестокости. Просто детский голос и просьба, в которой было всё: страх башни, утреннее испытание, Таррен после круга, синий огонь, ложка, хлеб, право сидеть рядом с тем, кто не называет тебя опасностью.
— Я думала, если уйду, вам станет безопаснее, — сказала я.
Лиора покачала головой.
— Нет.
— Ты не знаешь.