Страница 47 из 66
Глава 9. Цена свободы
Медный звук из-под камней был таким тихим, что сначала я решила: показалось.
Ночь умела подсовывать человеку чужие голоса, когда он слишком устал. После испытания Таррена, после Саверининого сундука, после слов о свободе и деньгах даже обычный скрип цепи у колодца мог стать чем угодно: предупреждением, насмешкой, зовом старого хода, который Лиора нарисовала в муке, хотя никогда там не была.
Я стояла у колодца с руками на холодной цепи и слушала.
Вода внизу плеснула о камень. Ветер прошёл по двору, задел край моей шали, пробрался под рукав. Где-то у конюшен тихо фыркнула лошадь, и снова стало пусто. Ни шагов Саверины, ни стражи, ни голосов. Только нижний двор, тёмный и напряжённый после дня, который должен был закончиться победой Таррена, а закончился новым страхом за Лиору.
И всё же под камнями будто что-то звякнуло ещё раз.
Не рядом. Не в колодце.
Глубже.
Там, где, если верить мучной карте, старый ход уходил к Тихому Крылу.
Я медленно вытащила ведро, поставила его на бортик и присела, касаясь ладонью влажного камня. От земли тянуло холодом. Не тем, обычным ночным, который приходит с ветром и росой. Этот холод был старым, запертым, будто камень долго держал в себе чужой выдох.
— Только не сейчас, — прошептала я.
Слова прозвучали глупо. Конечно, тайны не спрашивают, удобно ли тебе. Они выходят тогда, когда у тебя мокрые рукава, пустая голова, болят ноги и где-то за спиной спят дети, которых утром снова поведут перед Совет.
Свобода, предложенная Савериной, вдруг показалась почти простой.
Нужно было только пойти за ней.
До рассвета. Деньги. Бумаги. Право уйти. Ворота, дорога, город, где никто не знает, кто такая Нэяра Сольм и почему она больше не носит обруч Вейров. Маленький дом с собственной печью. Список продуктов не под печатями Бринта, а мой. Дверь, которую никто не распахивает без стука. Ночи без Совета. Утро без страха, что ребёнка назовут угрозой и заставят доказать обратное.
Я закрыла глаза.
И почти увидела это.
Серый приграничный город. Узкие улицы, пекарни, шум рынка. Я могла бы готовить. Правда могла бы. Не для родовых гостей, не для Саверининых приёмов, не ради того, чтобы доказать Совету право стоять у огня. Просто печь хлеб, варить горячие похлёбки, кормить людей за честную монету. Никто не назовёт меня бывшей женой дракона. Никто не спросит, почему я ушла. Или спросят один раз, а потом привыкнут.
Я могла бы жить.
Не выживать на краю чужой власти, не ждать, когда следующий приказ сотрёт всё, что мы подняли из копоти и муки, а жить.
Эта мысль была такой сладкой, что стало страшно.
Потому что сладкое часто дают тем, кого хотят увести от настоящего ужина.
Я поднялась, взяла ведро и пошла обратно к Медной Печи. Вода расплёскивалась, холодила подол, но я почти не чувствовала. В голове звучал голос Саверины: “Эти дети не ваши”.
Не мои.
Не моя кровь. Не мой род. Не мой брак уже. Не моя война, если смотреть глазами закона, Совета, Саверины, всех тех, кто привык измерять принадлежность печатями и обручами.
Но Таррен сегодня стоял в круге, золотой от собственной искры, и сказал при всех: наша Нэя.
Лиора держала обугленную ложку и спрашивала, буду ли я звонить.
Не мои.
И всё же если я уйду, кто утром встанет у Медной Печи с колокольчиком? Каэрдан? Он будет. Я уже знала, что будет. Но он не успеет за один рассвет стать для Лиоры тем, кого она не боится. Бринт? Дана? Шуш? Они помогут. Но Лиора не их позвала взглядом, когда Таррен удержал искру.
Меня.
Я остановилась у двери и вдруг поняла, что сердито дышу, будто только что поднялась по длинной лестнице.
— Ну? — спросил Шуш из темноты. — Ты там воду носила или договаривалась с колодцем о браке?
Он сидел на пороге, нахохлившийся, в колпачке, съехавшем набок. Синий отсвет очага лежал на его ржаной шерсти мягкими полосами. Вид у него был такой, будто он не спал уже сто лет и ещё столько же собирался не спать назло всем.
— Не смешно, — сказала я.
— Значит, договаривалась неудачно.
Я поставила ведро у стены.
— Ты слышал звон?
Шуш перестал ворчать.
— Какой звон?
— Медный. Под камнями. У колодца.
Его глаза сузились.
— Один раз?
— Два. Может, больше. Я не уверена.
Шуш спрыгнул с порога и приложил ухо к полу. Потом к стене. Потом зачем-то ткнул носом в щель у двери и недовольно фыркнул.
— Это не наш колокольчик.
— Я знаю. Наш у меня.
Я достала медный колокольчик из складки передника. После испытания Таррена я не выпускала его далеко. Даже когда мыла миски, он стоял на краю полки, и я ловила себя на том, что поглядываю на него так, будто он может уйти, если обидится.
Шуш посмотрел на колокольчик, потом на пол.
— У первого стола был не один звон.
— Что это значит?
— Это значит, что если снизу отвечает медь, кто-то тревожит старый ход. Или ход тревожит нас. Или всё сразу, потому что этот дом любит выбирать время похуже.
Мне хотелось сразу идти смотреть. Открывать плиты, искать проход, звать Каэрдана, будить Бринта, Дану, всех. Но потом я посмотрела в глубину кухни.
Таррен спал за столом, уронив голову на сложенные руки. После испытания он держался долго, слишком долго для мальчика, которого на рассвете выставили перед толпой и заставили быть сильнее взрослых. Лиора сидела рядом на лавке, уже не совсем спала, но ещё и не бодрствовала: тонкое лицо в синем свете, обугленная ложка прижата к груди, рукав сполз с пальцев. Она будто охраняла брата даже во сне.
Каэрдана не было. Он ушёл в архивы с Бринтом, искать всё, что могло помочь до утреннего испытания Лиоры. Я знала, почему он ушёл, и не могла злиться на это. Но почему-то именно его отсутствие сделало кухню тише и уязвимее.
— Сейчас не полезем под камни, — сказала я.
Шуш открыл рот.
— Не потому, что мне не страшно, — продолжила я. — А потому, что если ход действительно тревожат, мы не должны лезть туда вслепую вдвоём. Будим нижнюю стражу у двери, ставим Рика у колодца, Мерста — у конюшенного прохода. Дана пусть спит возле Лиоры, если согласится. А утром…
— Утром будет испытание, Совет и, вероятно, очередной способ испортить мне аппетит, — буркнул Шуш.
— Значит, до утра мы должны дожить с целым очагом.
Он посмотрел на меня чуть внимательнее.
— Хорошо сказала. Почти хозяйски.
— Почти?
— У настоящей хозяйки в голосе ещё должно быть на два ковша больше угрозы. Но ты учишься.