Страница 42 из 66
Сильные руки. Руки дракона, лорда, мужчины, который умел держать меч, печать, власть и, как выяснилось, котёл, если его правильно поставить перед фактом. Но сейчас эти руки не знали, как помочь мальчику, который боялся собственной искры.
— Я могу научить тебя сдерживать силу, — сказал он. — Но за ночь не научу доверять себе.
Таррен замер.
Лиора тоже.
Мне показалось, что даже синий огонь стал тише.
Каэрдан сказал это негромко, без красивого раскаяния, без попытки выглядеть мудрым. И именно поэтому слова дошли. До Таррена — не полностью, нет. Он был слишком упрям и слишком ранен, чтобы сразу принять отца. Но дошли достаточно, чтобы мальчик перестал крошить хлеб.
— Я не доверяю себе, — сказал Таррен.
— Знаю.
— И тебе не доверяю.
Каэрдан выдержал удар.
— Знаю.
Таррен посмотрел на него почти зло.
— Тогда зачем ты сидишь?
— Потому что раньше, когда ты так говорил, я уходил или звал наставника. Сегодня останусь.
Я отвернулась к печи, чтобы не смотреть на лицо Таррена слишком пристально. Есть мгновения, в которые ребёнку нельзя мешать взглядом. Даже добрым. Особенно добрым.
Лиора вдруг тихо сказала:
— А Нэя останется?
Все повернулись ко мне.
Нэя.
Не Нэяра. Не бывшая жена отца. Не хозяйка Медной Печи.
Просто Нэя.
Тёплое маленькое имя, которое я много лет не слышала ни от кого, кроме матери. Оно попало в меня неожиданно мягко, и я едва не ответила слишком быстро, лишь бы не показать, как сильно это задело.
— Завтра? — спросила я.
Лиора кивнула.
— У двора. Там.
— Буду.
Эльгард запретил вмешиваться. Не присутствовать. Я держалась за эту разницу, как за край стола во время грозы.
Таррен опустил взгляд в миску.
— Смотреть, как я опозорюсь?
— Смотреть, как ты дышишь, когда тебе трудно.
— Это звучит глупо.
— Зато полезно. Я уже говорила: уверенные люди часто делают глупости красиво. Мы будем делать полезное как получится.
Шуш, до этого молчавший у очага, вдруг спрыгнул на пол и исчез в щели между шкафом и стеной. Через несколько мгновений оттуда раздалась возня, сопение и такое бормотание, будто хранитель ругался с самим замком. Потом он выкатился обратно, таща за верёвочку маленький медный колокольчик.
Колокольчик был почерневший, с круглым пузатым боком, без украшений, только на ручке виднелся вытертый знак ковша. Он выглядел так, словно много лет провёл в пыли и всё равно сохранил упрямую готовность звенеть.
— Вот, — сказал Шуш, ставя его на стол.
Я взяла колокольчик осторожно.
— Что это?
— Не “что”, а “кто почти всю жизнь провисел у двери и звал нормальных людей к нормальной еде”. Колокольчик первого стола. Им не слуг звали. Им дом звали к очагу.
Таррен посмотрел с сомнением.
— Дом?
— Людей, наследничек. Детей. Стражу. Тех, кто с поля вернулся, с дороги, из холода, из башни, если успел вернуться. Звон у него простой, зато память хорошая.
Я провела большим пальцем по медному боку. Колокольчик был тёплым, хотя лежал не у огня.
— И что с ним делать?
Шуш посмотрел на Таррена.
— Иногда искре надо напомнить, куда возвращаться. Не приказать. Напомнить.
Таррен сразу отодвинулся.
— Я не буду брать детскую побрякушку на испытание.
— А кто сказал, что тебе дадут? — возмутился Шуш. — Я вообще хозяйке показываю. У неё рука спокойнее, чем у некоторых будущих гроз рода.
— Мне нельзя вмешиваться, — сказала я.
Шуш прищурился.
— А звонить к завтраку уже тоже Совет запретил?
Каэрдан посмотрел на колокольчик долго.
— Если ты вынесешь его во двор, Эльгард сочтёт это нарушением.
— Если Таррен сорвётся, Эльгард сочтёт это доказательством, — ответила я. — Если Таррен не сорвётся, он тоже что-нибудь сочтёт. У Совета вообще богатая жизнь: они всё время что-то считают, кроме детей.
Каэрдан едва заметно кивнул.
— Я не могу официально разрешить.
— Я официально не спрашивала.
Таррен резко поднялся.
— Не надо.
Я посмотрела на него.
— Что именно?
— Не надо из-за меня лезть под Совет. Они потом скажут, что я сам не справился.
— Возможно.
— Тогда зачем?
Я взяла колокольчик и поставила перед собой.
— Потому что справиться самому не всегда значит стоять одному. Печь тоже сама горит, но кто-то приносит дрова, кто-то чистит золу, кто-то закрывает дверцу от сквозняка. Огонь от этого не становится чужим.
Таррен смотрел на меня так, будто хотел разозлиться, но не находил за что зацепиться.
— Ты всё сводишь к кухне.
— Потому что на кухне обычно проще увидеть, где люди врут. Если кто-то говорит, что хлеб поднялся сам, значит, он либо не месил тесто, либо хочет забрать чужую работу.
Лиора тихо положила ладонь на край стола.
— Я хочу, чтобы колокольчик был там.
Таррен повернулся к ней.
— Лиора…
— Я хочу, — повторила она.
И это решило больше, чем все наши доводы.
Ночь почти не спала.
Медная Печь готовилась к рассвету так, как раньше готовилась к пиру: тихо, упрямо, через руки. Дана принесла чистые полотна, чтобы накрыть столы во дворе. Рик таскал воду и дрова, хотя у него слипались глаза. Мерст вместе с двумя стражниками расчищал площадку перед дверью, куда Совет хотел вывести Таррена. Бринт оформлял списки свидетелей, чтобы потом никто не сказал, будто нижний двор оказался там случайной толпой. Шуш ворчал на всех, но сам проверил каждую лавку, каждый гвоздь и даже заставил меня съесть кусок хлеба.
— Хозяйка без завтрака хуже мокрой спички, — заявил он.
— Сейчас ночь.
— Тогда ночной хлеб. Не спорь с кухонной наукой.
Перед самым рассветом Каэрдан подошёл ко мне у очага. Дети сидели за столом. Таррен молчал, Лиора держала его рукав, но не цеплялась. Между ними лежал медный колокольчик. Никто его не трогал.
— Я буду рядом, — сказал Каэрдан.
— Ты не сможешь вмешаться.
— Знаю.
— Тебя отстранили от власти главы рода.
— От власти, — ответил он. — Не от права быть отцом.
Я посмотрела на него.
Синий огонь отражался в его глазах, делая золотисто-серый взгляд глубже. В нём не было просьбы о прощении. И, наверное, хорошо. Я бы не выдержала, если бы он снова выбрал красивое слово вместо дела.