Страница 41 из 66
Глава 8. Испытание Таррена
Совет молчал.
Не потому, что согласился. В таких людях согласие вообще редко появляется сразу, особенно если его приходится принимать не по собственной воле, а под взглядом проснувшегося огня. Эльгард Норр стоял у порога Медной Печи, и синий свет ложился на его лицо так, что все тонкие морщины казались трещинами в старой глине. Саверина рядом с ним выглядела спокойнее, но я уже научилась не верить её спокойствию. Оно было не миром, а крышкой над кипящей водой.
Шуш Ржаной стоял между ними и моей кухней, маленький, лохматый, с медной ложкой в лапе, но в этот миг казался важнее всех гербов большого зала. За моей спиной горел первый очаг. Не громко, не грозно, но так уверенно, что даже верхние стражники не решались переступить порог без приказа.
— Хозяйка сказала, — повторил Шуш уже тише, но от этого слова стали только тяжелее.
Эльгард перевёл взгляд на меня.
— Испытание не является кухонным спором, Нэяра Сольм.
— Я и не спорю о кухне, — ответила я. — Я говорю о месте, где первый очаг сам проснулся ради детей. Если вы хотите проверять их перед древней клятвой, проверяйте там, где клятва ещё помнит своё начало.
Саверина чуть склонила голову.
— Как удобно. Здесь вас поддерживает огонь, нижний двор и кухонный дух. Очень беспристрастные свидетели.
— В тренировочном дворе Таррена поддерживали наставники, которые довели его до срыва, и Совет, которому нужен был повод для башни. Так что о беспристрастности мы сегодня можем говорить долго.
Кто-то из стражников нижнего двора тихо кашлянул, пряча реакцию. Я не обернулась, хотя очень хотелось посмотреть, кто именно. В последние дни я всё чаще понимала: иногда смелость одного человека начинается с чужого кашля в нужный момент.
Каэрдан стоял рядом со мной, но не впереди. Это тоже видели все. Особенно Совет. Особенно Саверина.
— Испытание пройдёт у Медной Печи, — сказал он. — Перед первым очагом и свидетелями нижнего двора.
Эльгард медленно поднял свиток.
— Ваше право единолично утверждать порядок испытания временно ограничено.
— Тогда пусть первый очаг решит, — ответил Каэрдан.
Синий огонь в глубине кухни поднялся выше. Не вспыхнул яростно, а словно выпрямился, как человек, которому наконец дали слово.
Эльгард сжал свиток так, что край хрустнул.
— Хорошо. Испытание пройдёт у Медной Печи, но не внутри. Во дворе перед нижними воротами. Открыто. При Совете, свидетелях верхних родов и нижнего двора. Никто, включая вас, Нэяра Сольм, не имеет права вмешиваться в ход проверки. Любое вмешательство будет признано попыткой скрыть опасность наследников.
— Не “опасность”, — сказал Таррен.
Голос у него был ровный, но я видела, как побелели пальцы.
Эльгард посмотрел на него.
— Что вы сказали, наследник?
Таррен поднял подбородок.
— Не называйте нас опасностью, пока мы стоим здесь и слышим.
Лиора рядом с ним крепче прижала к себе свою обугленную ложку. Её рука дрожала, но она не спряталась.
Эльгард улыбнулся без тепла.
— Завтра на рассвете вы получите возможность доказать, что это слово к вам неприменимо.
Вот так и ставят ловушку.
Не криком, не цепями, не прямой угрозой. Одной фразой, сказанной при свидетелях. Если Таррен удержит себя — Совет назовёт испытание неполным. Если сорвётся — скажет, что был прав. Если испугается — решит, что слаб. Если вспыхнет от злости — объявит опасным.
Я почувствовала, как во мне поднимается беспомощная ярость. Не горячая, как Тарренова искра, а глухая, кухонная, когда видишь, что тесто уже испорчено чужими руками, но всё равно обязан испечь из него хлеб, потому что дети ждут ужина.
— На рассвете, — повторил Каэрдан.
— На рассвете, — подтвердил Эльгард. — И, лорд Вейр, до завершения испытания вы не имеете права отменять распоряжения Совета относительно наследников.
Каэрдан ничего не ответил.
Но я услышала, как сжались его пальцы.
Когда Совет ушёл, Медная Печь ещё долго не могла вернуться к обычным звукам. Люди нижнего двора расходились медленно, оглядываясь на синий огонь и на Таррена с Лиорой. Никто не говорил громко. Даже Шуш не ворчал первые несколько минут, и от этого было почти страшно.
Потом Дана поставила на стол кружку с горячей водой и сказала:
— Детям надо поесть.
Обычная фраза.
Самая правильная из всех, что прозвучали за вечер.
— Да, — сказала я. — Надо.
Потому что завтра Таррена собирались испытывать перед Советом, а сегодня у него ещё был ужин. Это казалось мелочью только тем, кто никогда не видел, как ребёнок идёт навстречу страху на пустой желудок.
Я достала остатки пирогов, разогрела кашу, нарезала хлеб, который чудом уцелел после пира, и добавила в воду сушёные яблоки. Руки работали сами. Я мешала, резала, ставила миски, проверяла огонь, и всё это удерживало меня от желания встать перед дверью и закричать так, чтобы проснулись все башни Грозового Клыка.
Таррен сел за стол, но ел плохо.
Он отламывал хлеб маленькими кусками, крошил их пальцами и почти не подносил ко рту. Лиора сидела рядом. Сначала пыталась пододвинуть ему миску, потом перестала, потому что Таррен от этого только сильнее хмурился. Каэрдан стоял у очага, будто не знал, имеет ли право садиться рядом. Это было нелепо и больно: мужчина, от одного слова которого ещё недавно зависел весь замок, теперь боялся сделать лишний шаг к собственному сыну.
— Сядь, — сказала я ему негромко, проходя мимо с котелком.
Он посмотрел на меня.
— Я не хочу давить.
— Давит тот, кто стоит и молчит над головой. За столом люди хотя бы видят руки друг друга.
Каэрдан принял это не как упрёк, хотя упрёк там был. Подошёл и сел напротив детей. Не рядом с Тарреном, не во главе. Просто напротив.
— Завтра они будут ждать, что ты сорвёшься, — сказал он сыну.
Таррен поднял глаза.
— Спасибо. Я сам догадался.
— Я не для того сказал, чтобы пугать.
— А для чего?
Каэрдан помолчал.
Раньше, наверное, он ответил бы сразу. Чётко, властно, правильно. Но теперь я уже понимала: такие ответы в этом доме слишком часто строили стены между взрослыми и детьми.
— Чтобы ты знал: если они будут провоцировать, это не потому, что ты слабый, — сказал он наконец. — А потому, что им нужно доказательство.
Таррен усмехнулся.
— И как мне его не дать?
Каэрдан опустил взгляд на свои руки.