Страница 4 из 66
— Ключ, госпожа… Нэяра, — пробормотал он и протянул мне тяжёлый железный ключ.
Второй слуга не удержался и сказал:
— Там холодно. Мы бы растопили, но нам велели только вещи донести.
Я посмотрела на него. Парень был совсем молодой, веснушчатый, с испуганными честными глазами. Он явно ожидал, что я сорвусь на нём за чужой приказ.
— Спасибо, что донесли, — сказала я.
Он замялся, потом быстро добавил:
— У нижней кладовой сухие поленья есть. Если их мыши не доели.
Его товарищ толкнул его локтем, но я вдруг впервые за весь день почти улыбнулась.
— Будем надеяться, мыши оставили мне хоть что-нибудь.
Они ушли быстро, будто боялись, что за сочувствие бывшей жене дракона их поставят чистить ров. Я осталась одна перед дверью Медной Печи, с ключом в руке и сумкой у ног.
Ветер пробежал по двору, шевельнул край моей шали. Из верхнего замка донёсся слабый отголосок музыки. Там начинался ужин Совета. Наверное, подавали пряники.
Я вставила ключ в замок.
Он провернулся не сразу. Пришлось навалиться плечом, и дверь наконец подалась с таким стоном, будто её разбудили после долгой болезни. В лицо ударил запах пыли, золы, старого дерева и забытого холода. Я подняла руку, нащупала на стене железный крюк для фонаря, но фонаря не было.
Пришлось оставить дверь открытой, чтобы впустить серый вечерний свет.
Медная Печь оказалась больше, чем я думала. Главный зал кухни уходил в глубину, с широким очагом у дальней стены. Над ним висел огромный медный колпак, потемневший почти до чёрного. По стенам тянулись полки, некоторые провисли, некоторые упали. Длинный стол стоял посередине, покрытый таким слоем пыли, что на нём можно было писать пальцем. В углу громоздились котлы, перевёрнутые табуреты, связки пустых корзин и что-то похожее на старую прялку, хотя я не представляла, зачем она могла понадобиться на кухне.
Я прошла внутрь осторожно, слыша, как под подошвами хрустит мелкий мусор.
— Ну здравствуй, милость рода Вейр, — сказала я в пустоту.
Голос прозвучал глухо и сразу исчез под закопчённым потолком.
Мне хотелось сесть на сундук и наконец-то разрыдаться. По-настоящему, некрасиво, так, чтобы опухло лицо и заболела грудь. Хотелось проклясть Каэрдана, Совет, Саверину, этот замок, эту вывеску, эту пыль и праздничные пряники, из-за которых я теперь, наверное, всю жизнь буду ненавидеть корицу.
Вместо этого я сняла шаль, подвязала волосы и пошла искать дрова.
Потому что плакать в холодной кухне бессмысленно. Сначала нужно развести огонь.
Нижняя кладовая нашлась за кривой дверцей справа от очага. Мыши и правда поработали старательно, но несколько поленьев у стены остались сухими. Там же обнаружилась связка лучин, старый кремень и крошечный глиняный горшок с солью, в которую кто-то когда-то воткнул лавровый лист. Я посмотрела на него и вдруг ощутила странную жалость к неизвестной женщине, которая много лет назад закрывала эту кухню и, может быть, думала вернуться завтра.
Не вернулась.
Я вернулась вместо неё.
Огонь занялся не сразу. Печь упрямилась, дымила, выплёвывала серые клубы, заставляя меня кашлять и махать перед лицом передником. Но я была упрямее. Я чистила зев, подкладывала лучины, говорила с огнём почти ласково, как учила мать: не командуй тем, что должно согреть, сначала попроси.
Когда первое пламя наконец лизнуло полено и стало крепнуть, в Медной Печи будто что-то изменилось. Не сильно. Не чудесно. Просто тени отступили от очага, медный колпак поймал слабый отблеск, а холод перестал казаться хозяином.
Я вытерла лоб рукавом и огляделась.
Работы было на неделю, если не на месяц. Промыть полки, выбросить труху, проверить дымоход, найти воду, отмыть стол, пересчитать посуду, попросить у нижнего двора тряпки, раздобыть крупу, масло, лук, муку. Если Совет думал, что старая кухня станет для меня наказанием, он плохо знал женщин, которые выросли не в залах, а у настоящего очага.
Правда, он хорошо знал другое: одиночество ломает не хуже голода.
Когда за окнами окончательно стемнело, я нашла в одном из ящиков щербатую кружку, отмыла её снеговой водой из бочки у входа и напилась. Потом достала из сумки кусок хлеба, оставшийся с утра, и съела его стоя, у печи. Хлеб был сухой, но тепло делало его почти вкусным.
Я думала о Каэрдане.
Не хотела, но думала.
Вспоминала его лицо в большом зале, его короткое “да”, его взгляд на мою руку без обруча. Я пыталась понять, было ли там хоть что-то, кроме облегчения. Стыд? Жалость? Сожаление? Но каждое предположение казалось уступкой, которую я не желала ему делать.
Он сделал выбор.
Совет мог давить. Саверина могла улыбаться. Род мог требовать. Но прошение подал он. В зале он мог сказать хоть одно слово, которое сохранило бы во мне остаток уважения к нашему прошлому.
Он не сказал.
Я подняла левую руку к огню. Светлая полоска на пальце постепенно розовела от тепла. Кожа привыкнет. Я тоже привыкну.
— Больше никогда, — прошептала я.
Огонь тихо щёлкнул в ответ.
Я не знала, что именно обещала себе в тот миг: больше никогда не ждать Каэрдана, не просить защиты, не принимать чужую милость за доброту, не пытаться стать удобной для людей, которые заранее решили, что мне нет места. Наверное, всё сразу.
Где-то в глубине кухни раздался шорох.
Я замерла.
Сначала подумала о мышах. Потом о крысе, достаточно наглой, чтобы проверить новую хозяйку. Взяла кочергу, которая стояла у очага, и медленно повернулась.
Шорох повторился.
Не у стены. Не под полом.
Из кладовой.
Той самой, где я брала дрова.
Я сделала несколько шагов, стараясь не наступать на скрипучие доски. Сердце стучало быстрее, но не от страха перед зверьком. В замке драконов быстро привыкаешь к тому, что худшие опасности редко шуршат. Они обычно сидят за длинными столами и говорят ровным голосом.
Дверца кладовой была приоткрыта.
— Кто там? — спросила я.
Тишина.
Я подняла кочергу чуть выше.
— Выходи. Я не собираюсь гоняться за тобой между мешками, у меня был длинный день.
Снова тишина. А потом — едва слышный вдох.
Детский.
Я опустила кочергу.
— Я тебя слышу, — сказала уже мягче. — Если ты из нижнего двора и прячешься от работы, обещаю, сегодня я никому не скажу. Но если ты замёрз, у печи теплее.
За дверцей что-то шевельнулось. Долго, осторожно, будто тот, кто сидел внутри, решал, можно ли верить женщине, которую утром весь замок признал лишней.