Страница 3 из 66
Казалось бы, простое движение. Металл скользнул по коже, оставив светлую полоску на пальце. Но вместе с ним с меня будто сняли не украшение, а последнюю глупую надежду, которую я всё ещё носила из упрямства, стыда или страха признаться себе, что всё кончилось намного раньше.
Я подошла к столу Совета и положила обруч в шкатулку.
Не бросила. Не сжала до боли. Не дала им удовольствия увидеть, как у меня сорвётся рука.
— Благодарю за ясность, — сказала я.
Эльгард нахмурился. Он ждал слёз, мольбы, обвинений. Слёзы были бы удобны. Мольба — привычна. Обвинения — легко наказуемы.
А благодарность за ясность звучала почти как оскорбление.
Каэрдан смотрел на мою руку. На светлую полоску там, где больше не было обруча. Его лицо оставалось закрытым, но я заметила, как пальцы на его правой руке медленно согнулись, будто он хотел что-то удержать и не успел.
Поздно.
Я повернулась, собираясь уйти, но Саверина вдруг сделала шаг вперёд.
— Нэяра, — произнесла она мягко.
Вот теперь в зале стало по-настоящему тихо. Её голос был красивым: низким, тёплым, с той осторожной нежностью, которую легко принять за великодушие, если не видеть, как точно человек выбирает момент.
Я остановилась.
— Я понимаю, что этот день для вас непрост, — сказала Саверина. — Надеюсь, со временем вы увидите, что решение Совета избавляет всех нас от лишней боли. Иногда место рядом с сильным мужчиной занимает не та, кто пришла первой, а та, кто действительно способна идти с ним до конца.
Вежливые слова. Аккуратные. Без прямого удара.
Только в каждом была игла.
Я посмотрела на неё и впервые за всё утро позволила себе улыбнуться. Не широко, не зло. Просто так, чтобы она поняла: я услышала не только то, что было сказано, но и то, что она спрятала между строк.
— Тогда желаю вам крепких ног, Саверина, — ответила я. — Дорога рядом с Каэрданом Вейром обычно холоднее, чем кажется из большого зала.
У кого-то за моей спиной вырвался короткий вдох. Саверина не изменилась в лице, но её пальцы на мгновение слишком сильно сжали складку платья.
Каэрдан резко поднял глаза.
Я не стала ждать его реакции.
Поклонилась Совету ровно настолько, насколько требовали приличия, и пошла к выходу. Створки открылись передо мной медленно, с тяжёлым скрипом. За ними был коридор, запах воска и всё тот же сладкий дух праздничных пряников, от которого теперь тошнило.
Я не заплакала ни в галерее, ни у лестницы, ни тогда, когда мимо прошла молодая служанка с серебряным подносом и так растерялась при виде меня, что чуть не уронила чаши. Я даже помогла ей удержать край подноса.
— Осторожнее, — сказала я.
— Простите, госпо… — Она осеклась так резко, будто сама себя ударила.
Я убрала руки.
— Нэяра, — подсказала я. — Теперь просто Нэяра.
Девушка побледнела. Не от моей резкости, которой не было, а от того, что ей пришлось первой произнести новую правду вслух.
Я пошла дальше.
В своих покоях я позволила себе остановиться только у порога. Комната за утро уже перестала быть моей. Не потому, что в ней что-то изменилось, а потому, что я сама вдруг увидела её чужими глазами. Кровать с резными столбиками, тяжёлый сундук у стены, зеркало в серебряной раме, кресло у камина, где я провела не один вечер с вышивкой, к которой у меня никогда не лежала душа. Всё это было выбрано не мной. Поставлено не для меня. Даже цвет занавесей когда-то утвердила старашая распорядительница, потому что “ледяная сирень пристойна для супруги драконьего лорда”.
Пристойна.
Я открыла сундук и достала дорожную сумку.
Собираться оказалось легче, чем жить здесь. Несколько платьев попроще, тёплая шаль, гребень матери, связка записанных мной кухонных мерок и старый нож с деревянной ручкой, который когда-то подарил мне отец. Не оружие — кухонный нож, крепкий, удобный, с потемневшим лезвием. Отец говорил, что хороший нож не делает женщину слабее, если она знает, для чего берёт его в руку.
Я завернула его в полотенце и положила на дно сумки.
Когда открыла маленький ящик у кровати, там лежали письма. Не любовные. Таких у меня не было. Письма от закупщиков, заметки о припасах, список людей нижнего двора, которым зимой нужно было выдавать горячую еду раньше остальных. Каэрдан никогда не спрашивал, зачем я это веду. Совет назвал бы это мелочами.
Я забрала и их.
Уже у двери задержалась, оглянулась и увидела на каминной полке маленькую фигурку дракона из красной глины. Её слепила Лиора в прошлом году во время осеннего праздника. Девочка тогда сидела отдельно от других детей, угрюмая, с руками, спрятанными в широких рукавах. Никто не звал её играть, а она делала вид, что ей всё равно. Я поставила перед ней блюдце с тёплыми булочками и сказала, что драконы из теста получаются хуже, чем из глины, потому что их слишком быстро съедают.
Лиора тогда не улыбнулась. Только через час принесла мне эту фигурку и буркнула:
“Он злой. Но не всегда”.
Я взяла дракона с полки. Он был кривоватый, с одним рогом длиннее другого и смешным хвостом, похожим на загнутый крючок. Я не знала, имела ли право забирать его. Формально всё в замке принадлежало роду Вейр.
Но эту маленькую уродливую вещицу мне подарил ребёнок.
Я завернула её в шаль.
К закату мои вещи уже были внизу. Бринт прислал двух слуг, но сам не пришёл. Наверное, так было проще: не смотреть на бывшую хозяйку, которую он должен был переселить в старую кухню.
До нижних ворот путь оказался длиннее, чем я помнила. Верхний замок жил своей жизнью: где-то готовили зал для ужина, где-то тащили канделябры, где-то смеялись женщины. Мне казалось, что каждый звук отталкивает меня вниз, к узким лестницам, сырому камню и запаху старого дыма.
Чем ниже мы спускались, тем меньше было полированного серебра и больше настоящей жизни. У прачечной пахло мокрым бельём. У конюшен — сеном и тёплой шерстью. В проходе к нижнему двору мальчишка-слуга грыз яблоко и спрятал его за спину, когда увидел меня, а потом вспомнил, что я теперь не та, перед кем нужно вытягиваться, и растерянно поклонился слишком низко.
Я кивнула ему первой.
Медная Печь стояла у самой внутренней стены нижних ворот. Низкое каменное крыло с просевшей крышей, тёмными окнами и трубой, которую давно никто не чистил. Над дверью висела вывеска — почерневшая, перекошенная, но всё ещё упрямая. На ней можно было разобрать выпуклый круг печного зева и медный ковш, почти стёртый дождями.
Один из слуг поставил мой сундук на землю.