Страница 31 из 66
Глава 6. Саверина заказывает пир
— Покажи, — сказал Каэрдан.
Я держала медную доску обеими руками и не сразу протянула её.
Не из упрямства. Упрямство пришло бы позже, когда я успела бы собраться, выпрямить спину и придумать хотя бы три причины, почему бывшему мужу не стоит отдавать в руки всё, что Медная Печь решит вытащить из своих стен. В тот миг я просто не могла пошевелиться.
Слова, выцарапанные на старой меди, будто стали тяжелее самой доски.
Когда отец предаст очаг, детей спасёт чужая хозяйка.
За моей спиной ещё спали Таррен и Лиора. Не крепко, не по-настоящему спокойно, но всё же спали. После ночного срыва Таррена, после холодного хода под полом, после первого честного разговора с Каэрданом, который не отменил ни развода, ни трёх лет молчания, но всё равно изменил воздух между нами. Они лежали рядом с огнём, и мне казалось, что если я сделаю одно неверное движение, весь хрупкий покой Медной Печи рассыплется в пыль.
Каэрдан стоял у двери.
Вчера я привыкала видеть его здесь не хозяином. Это было трудно. Почти невозможно. Его плечи, голос, взгляд — всё в нём слишком долго принадлежало большому залу, грозовым башням, гербам с драконом, держащим башню кольцом. Но сейчас он смотрел на доску так, будто та была не древней находкой, а приговором, который он сам подписал, даже не помня, когда взял перо.
— Нэяра, — произнёс он тише.
Я всё же протянула ему доску.
Не отдала полностью. Он взялся за другой край, и несколько мгновений мы держали её вместе. Наши пальцы не соприкоснулись, но между руками легла медь — холодная, старая, вытащенная из тайного угла кухни, которая знала о доме Вейров больше, чем его живой глава.
Каэрдан опустил взгляд на царапины.
Я видела, как он читает. Сначала быстро, уверенно, как человек, привыкший к старому наречию с детства. Потом медленнее. На последнем слове его лицо стало неподвижным, и именно эта неподвижность испугала меня сильнее любой ярости.
— Это не пророчество, — сказал он.
Шуш Ржаной, стоявший возле моего подола, тихо хмыкнул:
— Конечно. Удобнее думать, что старая медь просто решила сочинить гадость к рассвету.
Каэрдан не посмотрел на него.
— Это запись. Предупреждение. Может быть, часть старой кухонной клятвы.
— Кухонные клятвы обычно пишут о том, сколько соли класть в похлёбку? — спросила я.
Он поднял глаза.
— Я не предавал детей.
Я могла бы промолчать. Могла бы дать ему эту жалкую опору, потому что в его голосе было не возмущение, а попытка удержаться на краю. Но за последние дни я слишком часто видела, как дети платили за взрослые удобные формулировки.
— Ты не отдавал их в башню, — сказала я. — Не подписывал это решение. Не открывал дверь. Но иногда предательство начинается раньше, чем человек берёт ключ.
Каэрдан побледнел.
Шуш, к моему удивлению, не добавил ничего. Даже он понял, что сейчас не время для ворчливой приправы.
— Я знаю, — сказал Каэрдан.
Эти два слова прозвучали не как вчерашнее “я не знал”. В них не было оправдания. Только тяжесть.
Я убрала руку с доски. Теперь он держал её один.
— Тогда что ты сделаешь?
Он посмотрел на спящих детей. Таррен сидел на полу, прислонившись к лавке, и даже во сне его рука лежала рядом с Лиорой, будто он мог защитить сестру одним касанием. Лиора спала, обняв край моей шали. Её рука выглядывала из рукава, пальцы были испачканы мукой, а рядом на полу лежала деревянная ложка, которую она так и не почернила.
Каэрдан закрыл глаза на мгновение.
— Найду, кто скрывал ход и кто готовил башню без моего приказа. Отстраню Рекка окончательно. Потребую у Бринта все старые записи о Медной Печи и Тихом Крыле. И не позволю Совету забрать детей.
Это звучало правильно.
Слишком правильно для человека, который ещё вчера в большом зале сказал только “да”.
Я ненавидела себя за эту мысль, но не могла от неё избавиться. Во мне всё ещё жила женщина, которую развели под запах праздничных пряников. Эта женщина слушала каждое хорошее слово Каэрдана и спрашивала: а где ты был раньше? Почему для того, чтобы заговорить, тебе понадобились испуганные дети, ожившая стена и медная доска с обвинением?
— Хорошо, — сказала я. — Только не забирай доску наверх.
Он посмотрел на меня.
— Она важна для рода.
— Она выпала из стены Медной Печи. Значит, пока останется здесь.
— Нэяра…
— Нет. Если она уйдёт наверх, Совет узнает о ней раньше, чем мы поймём, что она значит. А если Совет узнает, то к вечеру доска окажется либо запертой, либо объявленной опасной, либо, что вероятнее, потерянной в архиве так удачно, что найти её смогут только через сто лет.
Шуш довольно кивнул.
— Женщина быстро учится верхней гнили.
— Я слышу, — сказал Каэрдан.
— Я и надеялся.
Я протянула руки, и после недолгой паузы Каэрдан вернул доску. Это тоже было маленьким поступком. Не красивым, не великим, но новым: он мог забрать её силой власти, мог приказать, мог сказать, что я не понимаю родовых дел. Вместо этого отдал.
Я положила доску на стол и накрыла её той же учебной доской, под которой оставалась мучная карта Лиоры. Секрет на секрет. Мука и медь. Детский палец и старая рука, царапавшая слова в спешке.
— Утром я пришлю Бринта, — сказал Каэрдан.
— Не слишком рано. Людям нужно позавтракать.
Он вдруг посмотрел на меня почти с удивлением.
— Ты после этой ночи всё равно откроешь кухню?
— А что мне делать? Закрыть дверь, сесть на мешок муки и ждать, пока Совет решит, кем я сегодня являюсь — угрозой, поварихой или случайной ошибкой в их бумагах? Нет. Медная Печь работает три дня. Один почти прошёл. Осталось два, и мне нужно, чтобы к концу этих двух дней нижний двор не захотел возвращаться к холодным углам.
Шуш поднял лапу.
— Я официально не хочу.
— Ты и не уходил.
— Тем более мнение постоянного жильца особенно ценно.
Каэрдан почти не улыбнулся, но тень у его губ дрогнула. Я заметила и отвернулась первой. Мне не нравилось, что я всё ещё замечаю такие вещи.
Утро началось до того, как ночь успела отпустить нас.
Каэрдан ушёл, когда в окне серое небо стало светлее камня. Он не попрощался с детьми, чтобы не будить их, но задержался возле лавки дольше, чем требовалось. Я видела, как его взгляд остановился на Лиориной руке, потом на Таррене, потом на моей шали, которой была укрыта его дочь. И снова не стала смягчаться. Видеть — мало. Но хотя бы это уже происходило.
Едва дверь закрылась, Шуш залез на стол и постучал по учебной доске.