Страница 30 из 66
— Не пришлёшь. Если мастера придут по приказу лорда Вейра, Совет решит, что ты укрепляешь Медную Печь против них. Пусть Бринт оформит ремонт как восстановление хозяйственного крыла для питания нижнего двора. Под запись. С печатями. Так, чтобы Эльгард подавился собственной любовью к бумаге.
Каэрдан посмотрел на меня так, будто не узнавал. Или узнавал впервые.
— Ты всегда так думала?
— Как?
— Практично.
Я чуть не рассмеялась. Не потому, что было смешно.
— Каэрдан, я три года жила в замке, где меня не слышали, если я говорила о себе. Пришлось научиться говорить через занавеси, хлеб, списки припасов и чужие одеяла. Практичность — это то, что остаётся, когда у тебя нет власти.
Он опустил взгляд.
— Я не знал.
— Да.
Одно слово. Как его вчерашнее “да” в большом зале.
Он принял его молча.
Когда последний котёл был оттёрт настолько, насколько вообще мог быть оттёрт после дня Медной Печи, я выпрямилась и почувствовала, как спина отзывается тупой болью. Каэрдан заметил.
— Садись.
— Не командуй.
— Это не приказ.
— Тогда звучало похоже.
Он вздохнул и передвинул лавку ближе к столу.
— Пожалуйста.
Я села, потому что ноги действительно уже не держали. Каэрдан убрал воду, вынес грязный песок, вернулся и остановился у двери.
— Мне уйти?
На лавке Лиора спала, прижимая к себе край моей шали. Таррен сидел на полу, уже окончательно уснув, но всё ещё касаясь плечом сестры. В Медной Печи было тепло. Под доской с картой почти не тянуло холодом. Шуш дремал у очага, обняв свою ложку.
Я должна была сказать “да”.
Но Каэрдан смотрел не на меня. На детей.
— Можешь остаться у двери до рассвета, — сказала я. — Если сядешь тихо и не будешь изображать главу рода даже во сне.
Он кивнул.
— Спасибо.
Я не ответила.
Он сел у двери, спиной к стене. Не снял сапоги, не позволил себе устроиться удобно, просто остался там, где мог видеть и детей, и вход. Дракон у порога. Не хозяин. Не муж. Отец, который впервые не ушёл, потому что ночь стала трудной.
Я легла на короткую лавку у печи и закрыла глаза, но сон не шёл. Слишком многое произошло. Слишком много слов осталось висеть в воздухе. Я слышала, как потрескивают угли, как Лиора тихо дышит, как Таррен во сне иногда сбивается и снова успокаивается. Слышала и дыхание Каэрдана у двери — ровное, но неглубокое. Он тоже не спал.
Под утро, когда серый свет только начал просачиваться в окно, Шуш вдруг тихо позвал:
— Нэяра.
Я открыла глаза. Все ещё спали или делали вид. Каэрдан сидел у двери с закрытыми глазами, но я не была уверена, что он действительно провалился в сон.
Шуш стоял у очага и махал мне лапой.
— Иди. Только тихо.
Я поднялась осторожно. Хранитель провёл меня к боковой стене, где за старым покосившимся шкафом темнела узкая щель. Накануне Мерст отодвинул шкаф, чтобы проверить доски, но до конца угол мы так и не разобрали.
— Помоги, — шепнул Шуш.
Мы вместе потянули за нижнюю планку. Дерево заскрипело, посыпалась пыль, и из щели выпала тонкая медная доска размером с большую разделочную. Она была потемневшая, зелёная по краям, вся в царапинах и следах копоти.
— Что это?
— Память очага. Не вся. Кусок.
Я подняла доску обеими руками и поднесла ближе к свету. На меди были выцарапаны слова. Не красивым почерком хранителей, не ровной рукой писца. Кто-то царапал их поспешно, глубоко, будто боялся не успеть.
Я читала старое наречие плохо, но часть слов уже стала знакомой после знака на стене. Отец. Очаг. Дети. Хозяйка.
Шуш встал рядом и тихо перевёл:
— “Когда отец предаст очаг, детей спасёт чужая хозяйка”.
У меня похолодели пальцы.
За спиной раздался едва слышный звук.
Я обернулась.
Каэрдан стоял у двери, уже не притворяясь спящим. Лицо у него было серым, как камень перед грозой. Он смотрел не на меня. На медную доску.
— Покажи, — сказал он.
Я не сразу протянула её.
Потому что в этот миг поняла: слова на меди были не только о давнем прошлом.
Они слишком легко ложились на настоящее.