Страница 28 из 66
— Пойдём, — сказала я. — Только если по дороге ты не будешь доказывать камням, что они слабее драконьей искры. Камни мне ещё нужны.
Он поднялся медленно.
До Медной Печи мы шли молча. Таррен между мной и Каэрданом, но чуть ближе ко мне. Это не было победой и не должно было быть. Просто ребёнок выбирал, рядом с кем ему сейчас легче дышать. Каэрдан видел это. Я знала, что видел. И, кажется, впервые не пытался исправить жестом власти.
В Медной Печи нас встретил запах тёплой золы, теста и лука. Лиора спала на лавке, свернувшись клубком под моей шалью. Я остановилась у порога. Сердце болезненно сжалось: девочка пришла сюда после нашего ухода и, видимо, ждала, пока не уснула. У её руки на полу лежала деревянная ложка. Не почерневшая.
Шуш сидел рядом, как страж при маленькой королеве, и приложил палец к губам.
— Разбудите — будете сами объяснять, почему ночи придумали для сна, а не для семейных катастроф.
Таррен сразу стал тише. Подошёл к сестре, проверил, не сползла ли шаль, и сел рядом на пол, прислонившись спиной к лавке. В этом движении было столько усталой нежности, что я поспешно отвернулась к очагу.
— Ему нужно горячее, — сказала я больше себе, чем остальным. — Не еда. Питьё. Вода с яблоками осталась.
Я достала небольшой котелок, налила воды, добавила сушёные яблоки и поставила греться. Каэрдан всё ещё стоял у двери. Большой, тёмный, слишком чужой для этой кухни и всё же уже не такой неуместный, как утром. Он смотрел на детей, и я вдруг поняла: сейчас он не знает, куда деть руки.
Властные мужчины редко выглядят беспомощными. Обычно у них для этого слишком много привычек: приказать, отвернуться, позвать слугу, спрятаться за срочное дело. Каэрдан не сделал ничего. Просто стоял и впервые, возможно, не понимал, что должен делать отец, если приказ уже не помогает.
— Дверь закрой, — сказала я негромко. — Тянет на Лиору.
Он закрыл.
— Тихо, — добавила я, когда петля скрипнула.
— Я стараюсь.
Слова были простые, но в них сквозило такое непривычное для него смирение, что я едва не обернулась слишком быстро. Не обернулась. Размешала яблоки в воде и сняла котелок, когда пошёл тёплый запах.
Таррен взял кружку обеими руками. Пил медленно, не глядя на отца.
— Лиору не буди, — сказал он.
— Не буду, — ответил Каэрдан.
Таррен кивнул. Потом положил голову на край лавки рядом с сестрой. Через несколько минут его дыхание стало ровнее. Не совсем сон, скорее тяжёлая дрема после срыва, но хотя бы так.
Я поставила кружку на стол и только тогда позволила себе выдохнуть.
Каэрдан стоял у двери.
— Он часто так? — спросил он.
Я посмотрела на него.
— Ты спрашиваешь меня?
— Да.
— Я знаю его три дня.
— А я — всю жизнь, — сказал Каэрдан тихо. — И всё равно спрашиваю тебя.
Эти слова не должны были меня тронуть. Они были слишком поздними, слишком горькими, почти несправедливыми. Но в них было столько обнажённой правды, что я не смогла ударить в ответ сразу.
Я села за стол. Доска с накрытой картой лежала рядом, и от неё всё ещё тянуло еле заметным холодом. Каэрдан заметил, но, к моему удивлению, не спросил сразу.
— Сегодня было хуже, чем вчера, — сказала я. — Вчера он вспыхнул, потому что боялся за Лиору и злился на меня. Сегодня его довели. Прицельно.
Каэрдан опустился на скамью напротив. Не во главе стола. Уже второй раз. Я отметила это и снова разозлилась на себя за то, что отмечаю.
— Рекк служил наставником драконьим детям пятнадцать лет.
— И за пятнадцать лет научился нажимать туда, где больнее.
Каэрдан провёл рукой по лицу. Жест был усталым, человеческим, почти не похожим на лорда Вейра из большого зала.
— Я думал, строгость нужна.
— Строгость — это когда ребёнку трудно, но понятно зачем. А когда его пугают башней, чтобы доказать, что он опасен, это уже не строгость.
Он молчал.
Я ждала привычного возражения: ты не понимаешь, ты не знаешь, это дела рода. Он не сказал.
— Я не знаю их, — произнёс Каэрдан наконец.
Слова упали на стол тяжело и неуклюже.
Я не ответила сразу.
За очагом Шуш делал вид, что занят углями, но я видела, как его уши, если эти лохматые выступы можно было назвать ушами, насторожились.
— Знаю, как меняется их сила, — продолжил Каэрдан. — Когда Таррен впервые сорвал искру. Когда Лиора обожгла занавесь. Какие наставники назначались. Какие отчёты приносили. Я знаю, что писал Совет. Что говорил Бринт. Что требовали хранители рода. Но я не знаю, что Лиора любит в кувшине воду с яблоками. Не знаю, что Таррен слушает стены, прежде чем входит. Не знаю, что они называют себя ненужными.
Он сказал последнее почти без голоса.
Я смотрела на него и чувствовала странную, опасную пустоту. Не ту, что была после развода. Другую. Место, где могло бы родиться сочувствие, если бы я позволила ему вырасти.
Но я помнила большой зал. Помнила его “да”. Помнила, как снимала обруч. Помнила, как Саверина говорила о сильном мужчине, рядом с которым место занимает не та, кто пришла первой.
— Почему? — спросила я.
Каэрдан поднял глаза.
— Что?
— Почему ты их не знаешь? Не Совет. Не наставники. Ты.
Он принял вопрос. Не отвернулся.
— Потому что каждый раз, когда я видел их страх, мне говорили, что это признак слабости рода. Каждый раз, когда Таррен срывался, мне говорили, что я должен быть твёрже. Когда Лиора прятала руки, мне говорили, что жалость закрепляет её неуверенность. А я… я позволял говорить тем, кто звучал увереннее меня.
— Удобно.
Он вздрогнул.
Я сама услышала, как резко это прозвучало. Но не забрала слова обратно.
— Очень удобно быть главой рода и при этом говорить, что другие звучали увереннее. Удобно позволить Совету решать, наставникам воспитывать, Саверине улыбаться, Бринту сглаживать, а потом прийти ночью в Медную Печь и признать, что ты не знаешь собственных детей. Это честно, Каэрдан. Но честность не отменяет того, что ты был рядом и всё равно отсутствовал.
Он сжал пальцы на столе.
— Я знаю.
— Нет. Пока ты только услышал. Знать начнёшь, когда Таррен снова сорвётся, а ты не отдашь его тому, кто довёл. Когда Лиора испортит очередную миску, а ты не посмотришь сначала на ущерб. Когда Совет принесёт бумагу, а ты спросишь детей раньше, чем поставишь печать.
Каэрдан молчал так долго, что я успела пожалеть о последней фразе. Не потому, что она была неверной. Потому что она слишком сильно касалась и моего развода.
Он тоже это понял.