Страница 16 из 66
— А мне что делать?
Я оглядела стол. После вчерашнего она могла бояться трогать дерево. Но если снова дать ей только каменную полку, это будет почти то же самое, что сказать: ты годишься лишь там, где точно ничего не сломаешь.
Я взяла глиняную миску — самую толстую, грубую, с трещиной у края, но крепкую — и поставила перед ней.
— Будешь мешать тесто. Не руками, если пока не хочешь. Вот ложка.
Лиора замерла.
Таррен резко обернулся.
— Не надо.
— Таррен, — сказала я спокойно, — я дала ей ложку, а не хрустальный кубок Совета. Если миска треснет, у нас появится ещё один повод ругать старую посуду.
— Ты не понимаешь.
— Возможно. Но Лиора понимает себя лучше нас обоих. Если она скажет “нет”, я уберу миску. Если скажет “попробую”, мы попробуем.
Девочка смотрела на ложку. Потом осторожно высунула руку из рукава. Золотистые прожилки под кожей были видны слабее, чем ночью. Или мне так хотелось думать. Она взяла ложку за самый конец, будто та могла взорваться от близости, и медленно опустила её в миску.
Ничего не произошло.
Тесто было густым, упрямым, комковатым. Лиора повела ложкой, сначала едва заметно, потом сильнее. Миска не треснула. Ложка не почернела. Девочка дышала так осторожно, будто боялась спугнуть собственную удачу.
— Вот, — сказала я. — Тесто, как видишь, не знает, что ему положено бояться.
— Оно просто глупое, — буркнул Таррен.
— Иногда это помогает жить.
Он не ответил, но отвернулся к шкафу уже без прежней резкости.
Мы работали почти мирно. Таррен нашёл в шкафу мешочек сушёных грибов, три крепкие луковицы, связку деревянных ложек и банку с крупой, которую Шуш объявил “оскорбительно маленькой, но достойной спасения”. Лиора мешала тесто, потом осторожно посыпала стол мукой. Я поставила воду греться, отложила часть теста на лепёшки и уже прикидывала, как из этих жалких запасов сделать завтрак, похожий на начало жизни, а не на пережёвывание вчерашней беды.
И тогда снаружи поднялся шум.
Сначала шаги. Много. Потом голос Бринта Ольхара — ровный, но напряжённый. Потом женский смех, мягкий, красивый и совершенно неуместный у нижних ворот.
Саверина.
Лиора сразу втянула руку в рукав. Таррен отступил от шкафа, встал перед сестрой, и в кухне опять стало тесно от невысказанного страха.
Дверь открылась без стука.
На пороге стояли Бринт, двое стражников и Саверина Моргасс в светлом дорожном плаще, слишком чистом для нижнего двора. За ними, чуть дальше, виднелись лица слуг. Любопытные, испуганные, ждущие.
Саверина окинула взглядом кухню, задержалась на детях, на моих руках в муке, на Шуше, который мгновенно застыл у очага, изображая очень лохматый комок пыли. Не знаю, поверила ли она. Скорее, решила пока не показывать, что заметила.
— Какая трогательная сцена, — сказала она. — Бывшая госпожа уже принимает гостей.
Я вытерла руки о передник. Передника у меня, строго говоря, ещё не было, только старая кухонная тряпка, подвязанная поверх платья, но в эту минуту она показалась мне почти доспехом.
— Медная Печь — хозяйственное крыло, — ответила я. — Здесь готовят. Иногда люди заходят на запах.
Саверина улыбнулась.
— Даже наследники?
Таррен напрягся. Лиора почти исчезла за его плечом.
Бринт смотрел не на Саверину, а на меня. В его лице было то же выражение, что вчера у двери моих бывших покоев: сочувствие, запертое на служебный ключ.
— Нэяра, — произнёс он осторожно, — по замку пошли разговоры. Лорд Вейр распорядился…
— Я сам скажу, что распорядился.
Голос Каэрдана раздался из-за спин стражников.
Толпа у двери тут же расступилась.
Он вошёл в Медную Печь без вчерашней резкости, но от этого спокойствия стало не легче. На нём был тёмный утренний камзол без украшений, волосы убраны небрежнее, чем обычно, под глазами легла усталость. Он не посмотрел на Саверину. Сначала — на детей. Потом на меня. Потом на стену.
Медный знак в утреннем свете почти погас, но контур всё равно был виден. Тонкий, тёплый, будто камень уже не желал притворяться обычной закопчённой стеной.
Саверина заметила направление его взгляда. Её улыбка стала чуть холоднее.
— Каэрдан, я как раз хотела убедиться, что дети не попали под дурное влияние.
— Саверина, — сказал он, не повышая голоса, — выйди.
Тишина стала такой плотной, что даже Шуш перестал притворяться пылью.
Саверина медленно повернулась к нему.
— Прошу прощения?
— Выйди.
Она не побледнела, не вспыхнула. Только на мгновение перестала быть мягкой. Сквозь красоту проступило что-то острое, неприятное, как край разбитого стекла в шелковой ткани.
— Ты оставишь их здесь? С ней?
С ней.
Даже не “с Нэярой”.
Я почувствовала, как Таррен едва заметно подвинулся, закрывая Лиору сильнее. И это движение, детское, защитное, решило за меня больше, чем все красивые ответы, которые можно было бы придумать.
— Здесь, — сказала я, прежде чем Каэрдан успел ответить, — дети не “с ней”. Здесь они не наследники, не проблема Совета, не позор рода и не повод для шёпота у дверей. Здесь они просто дети, которым нужен нормальный дом и горячий завтрак. Если это дурное влияние, Саверина, то я, пожалуй, продолжу.
Кто-то за дверью тихо охнул.
Бринт закрыл глаза на один короткий миг, будто мысленно пересчитывал последствия.
Саверина посмотрела на меня. В этот раз без притворной нежности.
— Вы слишком быстро освоились в месте, которое получили из милости.
— Кухни вообще быстро понимают, кто пришёл работать, а кто смотреть.
Она сделала шаг вперёд, но Каэрдан поднял руку.
Не схватил её. Не прикоснулся. Просто остановил жестом.
— Я сказал выйти.
Саверина посмотрела на него долгим взглядом. Там было обещание. Не громкое, не для всех. Но я почувствовала его кожей: этот разговор не закончился. Он только перешёл в другое место.
— Как пожелаете, лорд Вейр, — сказала она.
Она развернулась и вышла. Стражники переглянулись. Бринт остался.
Каэрдан посмотрел на толпу за дверью.
— Все свободны. Медная Печь не зрелище.
Люди начали расходиться слишком быстро, чтобы это выглядело достойно. Впрочем, достоинство у сплетен всегда держится плохо, если на них смотрит дракон. Через несколько мгновений у двери остались только Бринт и стражники.
— Вы тоже, — сказал Каэрдан.