Страница 14 из 66
И всё стало ясно. Не полностью, нет. До правды было далеко. Но в этот миг я поняла главное: Медная Печь открыла не просто старый знак. Она задела то, что в Грозовом Клыке прятали не от меня одной. Возможно, от самих детей тоже.
— Их называют проклятыми, — сказала я.
Каэрдан повернулся ко мне так быстро, будто я ударила.
— Кто?
— Ты хочешь список? Начать со слуг, которые шепчутся у прачечной? Или с наставников, которые хватают мальчика за плечо и закрывают его в башне? Или с взрослых, которые отводят глаза от Лиориных рук? Я не знаю, кто первым произнёс это слово, но дети знают его слишком хорошо. Таррен ведёт себя так, будто обязан защищать сестру от каждого взгляда. Лиора прячет руки не потому, что ей так удобно. И сегодня оба ели за моим столом так, будто горячий ужин для них — нарушение правил.
— Ты не понимаешь, — сказал он глухо.
— Тогда объясни.
— Не тебе.
Вот оно. Снова.
Не тебе.
Раньше я, наверное, проглотила бы эти слова. Отступила бы, замолчала, позволила бы ему решить, где проходит граница дозволенного для бывшей жены. Но за последние часы во мне что-то изменилось. Может быть, это сделала старая печь. Может быть, Лиора своим вопросом. Может быть, Таррен, который сказал, что “ненужные” — их слово. А может быть, я просто устала быть женщиной, которой всё объясняют после того, как уже решили её судьбу.
— Тогда не в моей кухне, — сказала я.
Каэрдан застыл.
— Что?
— Если это не мне, тогда не здесь. В большом зале можешь молчать сколько угодно. Там у вас это хорошо получается. Но Медная Печь сегодня приняла твоих детей, разбудила хранителя и показала знак, который твоя кровь не смогла разбудить сто лет. Если ты хочешь командовать — командуй там, где тебя слушают из страха. Здесь сначала объясняют, зачем тянутся к стене, почему кричат и почему дети твоего рода ночью ищут тепло у женщины, которую утром сделали чужой.
Я сказала это не громко. Без крика, без красивой позы. И всё же слова легли так, что даже Шуш перестал шевелить ложками на поясе.
Каэрдан смотрел на меня, и в его взгляде медленно поднималось что-то тяжёлое. Я не могла назвать это уважением. Слишком рано. Слишком много боли стояло между нами. Но он впервые, кажется, понял, что перед ним не та Нэяра, которую можно молча поставить в конец решения Совета.
— Ты забыла, с кем говоришь, — произнёс он.
— Нет. Сегодня мне как раз очень подробно напомнили. Ты Каэрдан Вейр, глава рода Грозового Клыка, дракон, перед которым склоняют головы. Ещё ты человек, подавший прошение о разводе и весь день не заметивший, что его дети остались без ужина. Я помню обе части.
Он резко отвернулся.
В этом движении не было слабости, но была боль, которую он не хотел показывать. Я увидела её и не почувствовала победы. Только усталость. Плохая это радость — попасть в живое тому, кто сам недавно ударил тебя так, что дышать трудно.
За дверью послышались голоса.
Я напряглась. Каэрдан тоже. Снаружи кто-то быстро прошёл по двору, потом ещё двое. Слуги или стража, я не сразу поняла. Один голос произнёс моё имя, другой — “наследники”, третий — “внизу”. Слова были разрозненными, но смысл собирался сам.
Слухи уже побежали.
В Грозовом Клыке новости спускались по лестницам быстрее воды. К утру, если не раньше, весь нижний двор будет знать, что бывшая жена дракона кормила в старой кухне проклятых наследников. К обеду добавят, что я пела над котлом, заперла дверь на заговорённый ключ и обещала детям сладости в обмен на верность. К вечеру Совет получит версию, в которой я пыталась украсть родовую силу через кашу.
Я посмотрела на Каэрдана.
Он услышал то же самое.
— Теперь поздно делать вид, что они здесь не были, — сказала я.
— Я разберусь.
— Как? Запретишь им приходить? Прикажешь слугам молчать? Накажешь Таррена за то, что он искал Лиору? Или Лиору за то, что она хотела есть?
— Достаточно.
— Нет, не достаточно. Ты пришёл сюда и требуешь ответы, но сам опять собираешься унести все решения наверх. А я останусь внизу, и ко мне утром придут не твои мысли, а чужие обвинения.
Он сжал пальцы.
— Никто не тронет тебя этой ночью.
Я усмехнулась.
— Щедро. Особенно после того, как утром ты сам отдал меня Совету.
Слова прозвучали тише, чем я ожидала. И больнее.
Каэрдан вздрогнул едва заметно. Не от злости. От того, что услышал.
— Нэяра…
— Не надо.
Я подняла руку, останавливая его раньше, чем он скажет что-то неправильное. Или правильное, но слишком поздно. Сейчас любая попытка смягчить утро казалась бы мне ещё одним тонким ножом. Я не хотела слышать “так было нужно”. Не хотела “я не мог иначе”. Не хотела даже “прости”, если за ним не стояло ничего, кроме испуга перед проснувшейся стеной.
— Твои дети ушли наверх, — сказала я. — Проверь, добрались ли они. Это сейчас важнее, чем спорить со мной.
Каэрдан молчал.
Потом перевёл взгляд на знак.
— Я вернусь утром.
— Дверь открывается не для всех приказов.
— Это угроза?
— Предупреждение от петли, которая действительно может не выдержать, если ею снова хлопнут.
Шуш одобрительно хмыкнул.
Каэрдан посмотрел на хранителя, потом на меня. На миг я решила, что он всё же скажет что-то о разводе, о детях, о Медной Печи, о том страхе, который я видела на его лице. Но он только развернулся и вышел в ночь.
Дверь на этот раз закрыл тихо.
Я стояла неподвижно, пока его шаги не стихли. Потом выдохнула и вдруг поняла, что держалась за край стола так крепко, что под ногтями осталась старая пыль.
— Ну, — сказал Шуш, выбираясь на середину кухни, — живём весело. Хозяйку развели, детей накормили, знак разбудили, дракона напугали. Для первого вечера неплохо.
Я медленно опустилась на скамью.
— Ты мог бы предупреждать, когда стены собираются показывать древние тайны.
— Мог бы. Если бы сам знал. Я, между прочим, тоже проснулся не в лучшем виде. У меня за ухом паук гнездо собирался устраивать.
— Шуш.
Он перестал чесать рожок и посмотрел на меня внимательнее.
— Не жди, что я сразу всё расскажу. Не потому, что вредный, хотя вредный тоже. Потому что очаги помнят иначе, чем люди. Запахами, голосами, клятвами, тем, кто ел за одним столом и кто остался голодным за дверью. Сегодня Медная Печь признала тебя, детей и огонь. Значит, начнёт вспоминать. А когда дом вспоминает, тем, кто строил жизнь на забытом, становится очень неудобно.