Страница 31 из 64
Мысли вернулись к Альке. Вот она спокойно спит. Молодая и красивая вдова с необычным ребенком. И на нее делают ставку некие богатые и влиятельные люди. Небожители — очень правильное определение, да! Им нет дела до самой Альки, до ее мыслей и чувств, до ее радостей и слез, для них она лишь инструмент. И этот инструмент кому-то мешает, кто-то желает его заменить на другой инструмент — свой… А ведь я до сих пор не знаю, как сама Алька относится к тому, что она — инструмент! Может, ее не тяготит эта роль? Но как это возможно? Так, а мне-то какая разница?! Это же Алька! Я ж за нее убить могу. И убью, в этом не сомневаюсь. Думаю, Игорь тоже не сомневается.
Резников приехал, когда мы с Алькой, уже умытые и причесанные, пили кофе с бутербродами. Хлеб я вчера позабыла купить, а в этом доме водилось лишь печенье, правда очень вкусное, с сыром и карбонадом — вообще замечательно! С досадой осознав, что потренироваться полноценно сегодня все равно не удастся, я уплетала бутерброды.
Алька сообщила, что, пока я плескалась в ванной, позвонила Виктория. Спросила, удобно ли госпоже Мире предстоящей ночью поработать с клиенткой — новенькой, но за нее поручились две старенькие. Мысленно обозвав эту Вику Сатановской, я подумала, что не оставлю Альку тут одну. Посижу за ширмой, буду все слышать.
От завтрака Резников отказался, сообщив, что перекусил в самолете. Значит, он все-таки слетал в Москву?! Я спросила. Он ответил, что и в Москву тоже.
Пока ехали в Майский, я рассказывала о своих приключениях в РОВД Ленинского района, про обезьянник тоже. Альке вчера рассказала, но повторила для Игоря. Особо выделила историю Шуры и Муры и участие в их судьбе адвоката Ярцева. Когда речь шла об убийстве Натальи Родионовой, Алька, как и вчера, заметно опечалилась. Игорь слушал молча, не перебивая, потом попросил прослушать запись с диктофона, и я пообещала отправить ему. Пусть послушает, я ж так и не собралась!
В Майском нам обрадовались так, будто мы отсутствовали как минимум неделю. Даже собаки! Точнее, особенно собаки. Чук и Гек скакали, норовя лизнуть Альку в лицо. Она трепала их мохнатые загривки и смеялась. Оказывается, когда Алька позвонила, Урал Хабибуллович возвращался с собаками с озера, вот и оставил их побегать по участку — нас подождать. К Игорю собаки не лезли, хотя и не проявляли агрессии, позволили ему погладить свои большие головы, но не более того.
Я присела, слегка хлопнула в ладоши, и собаки, уже облизавшие Альку, прискакали ко мне. Почесывая их за ушами, я почувствовала взгляд Урала Хабибулловича. Он сидел в кресле на террасе, улыбался, но в глазах стояло беспокойство. Оставив собак, я кивнула ему и показала два больших пальца, улыбнулась — тепло, широко и максимально беспечно.
Лариса Алексеевна напекла тонких блинчиков и пузатеньких сырников с изюмом. Аромат мы почувствовали, едва открыв дверь. Шлепая босыми ногами, по лестнице сбежала Регина, бросилась к маме на шею, что-то быстро зашептала на ухо. Алька стояла, приподняв дочку на руки, и с улыбкой слушала. Худенькую Регину держать было не тяжело.
За столом Алька, как бы невзначай, сказала, что мы с ней почти навели порядок в городской квартире, но больше разговаривали, так что сегодня вечером опять туда поедем. Зная о предстоящем мероприятии в готической гостиной, я подтвердила свою готовность поехать с Алькой в городскую квартиру.
Траур в доме Валеевых почти не ощущался. Зеркала и другие отражающие поверхности были не завешаны, а красиво задрапированы светло-бежевыми и кремовыми льняными покрывалами. И все. Зная прохладное отношение Ларисы Алексеевны к покойному зятю и более чем прохладное отношение к нему Урала Хабибулловича, я не удивлялась. Возможно, кто-то подумает иначе, но мне именно в этом виделась забота Валеевых о дочери и внучке — не нагнетать тоску.
— Женя, помоги мне, пожалуйста, собак накормить, — позвал Урал Хабибуллович, снимая с плиты «собачью» кастрюльку с мясной кашей.
Я радостно согласилась. Регина сразу после завтрака утащила маму в свою комнату. Игорь опять уехал «по делам», хотя здесь он от завтрака не отказался.
— Женечка, ты же у нас еще погостишь? — спросила Лариса Алексеевна с нескрываемой надеждой. — Тебе же еще не на работу?
Моей легендой для Валеевых, включая Альку, была та же легенда, что и для тети Милы: я — бизнес-аналитик и переводчик, работа у меня высокооплачиваемая, но бывают перерывы, иногда длительные.
— Конечно! Мне в Мадрид на переговоры только в двадцатых числах сентября, — легко ответила я. — Вчера с начальством созванивалась — подтвердили.
Урал Хабибуллович вздохнул, вручая мне большую деревянную ложку. «Собачью», надо полагать. И мы пошли к собакам.
— Женя, — начал было он еще на террасе.
— Давайте отойдем, — шепотом предложила я.
Когда барбосы, благодарно виляя лохматыми хвостами, уткнулись мордами каждый в свою миску, Урал Хабибуллович мягко произнес:
— Про историю в Еловом я знаю, Женя. Про то, что тебя увезла полиция. Там сосед через два дома… Он позвонил. Как так получилось?
Я молчала, глядя на собак. Господи, ну как же мне ответить?! Так, чтобы его успокоить и не оскорбить явной ложью…
Урал Хабибуллович мне помог:
— Ты, пожалуйста, пойми, я боюсь за тебя! За дочь волнуюсь, очень волнуюсь, особенно теперь, когда знаю эту схему с турецким бизнесом. А за тебя просто боюсь.
Я решила вломиться с разбега в стену лжи. Возможно, пожалею об этом, а может, и легче станет. Глядя в его напряженное лицо, прямо в глаза, я заговорила:
— Урал Хабибуллович, если вам что-то про меня рассказал Игорь, то это правда. У меня большой опыт, я осторожна и сильна. Я сумею и постоять за себя, и защитить Альмиру. От всего и от всех я буду защищать Альку! В РОВД Ленинского района меня забрал тот майор Амирханов, который был здесь и которого нам с вами так хотелось убить тогда. Майор выполняет заказ, но он труслив. Теперь он боится и меня.
Я сделала паузу, по-прежнему глядя в глаза Валееву. Мне показалось, что он хочет присесть, а у вольера сесть не на что. Урал Хабибуллович прислонился спиной к закрытой части вольера и тихо произнес:
— Всегда догадывался, что отец хотел сделать из тебя боевика…
— Да, — я кивнула. — Потому и не бойтесь ни за меня, ни за Альку. Пусть меня боятся те, кто…
Не дав договорить, Валеев порывисто обнял меня и прошептал: «Минэн кызым кэзэрле!», и я поняла, что это значит «моя девочка дорогая».