Это несерьезно

Глава 39

Артур

Раньше моя жизнь была похожа на сложную, но абсолютно решаемую математическую формулу. Да, в ней хватало переменных, которые трепали нервы. Отец сводил с ума своим тотальным контролем, на дух не переносил Тасю и регулярно грозился вышвырнуть меня из бюро с волчьим билетом, если я не начну играть по его правилам.

Но тогда хотя бы всё было предельно ясно.

Я знал, где враги, где союзники, и за что я дерусь.

Цель оправдывала средства.

А теперь?

Уравнение рассыпалось в прах.

Теперь у меня нет Таси. Отношения с отцом, которые и раньше держались на честном слове, окончательно пробили дно. Он, конечно, не вышвырнул меня. Не рискнул. Потому что прекрасно понимает: если я сейчас уйду из бюро, хлопнув дверью, Марк Соболев просто перекроет ему кислород. И вся его хваленая строительная империя рухнет быстрее, чем Марат Эдуардович успеет выговорить слово «реструктуризация».

Я получил ту самую независимость, о которой так мечтал. Но парадокс в том, что она мне больше на хрен не сдалась.

Раньше, когда я был с Тасей, я рвал жилы, чтобы сохранить статус, защитить то, над чем работал столько лет, чтобы нам было на что строить будущее. А теперь… желание пропало. Как отрезало. Я смотрю на сметы и графики, и чувствую только вязкую, глухую пустоту. Мне просто хочется собрать вещи, бросить телефон в Москву-реку и улететь куда-нибудь на другой конец света.

Забыться.

Обнулиться.

И самое главное — перестать каждый день смотреть на свою жену и сгорать от дикой, разъедающей внутренности боли.

Марго превратилась в призрак нашего пентхауса. Она появляется дома только для того, чтобы быстро переодеться, собрать какие-то вещи и снова исчезнуть. Я несколько раз видел ее в отцовском отеле. Как последний сталкер, приехал туда сам, хрен знает зачем, просто ведомый какой-то больной интуицией. И увидел ее. С Пашей.

А после этого она и вовсе перестала ночевать дома, проводя почти всё время в особняке своего отца.

— Чего задумался? — голос Ромы вырывает меня из мыслей.

Брат плещет янтарную жидкость в мой стакан, пока я сижу на диване в его квартире. Только что я вывалил на него всё это дерьмо, скопившееся в голове за последние недели. Всю свою апатию и выгорание.

Смотрю на стакан с виски и тяжело вздыхаю.

— Не знаю, Ром. Ничего не знаю.

Брат садится напротив, крутя в пальцах свой рокс. Взгляд у него, как обычно, цепкий, сканирующий.

— Просто разведись, брат, и всё. Оформите бумаги, разорвите контракт. Хватит уже мучить друг друга. Вы оба на грани.

Усмехаюсь, откидываясь на спинку дивана.

— Она-то как раз не сильно мучается. У нее там всё налаживается.

Рома задумчиво делает глоток.

— Артур, иногда держать человека рядом — это куда больший эгоизм, чем отпустить его. Ты пытаешься склеить разбитую вазу, но только режешь руки в кровь. Отпусти. — Он делает паузу, словно взвешивая следующие слова. — Кстати… Тася написала заявление на увольнение.

Замираю. Поднимаю на него непонимающий взгляд.

— Почему? Вы же вроде сработались.

Рома опускает глаза, явно избегая моего взгляда, и нервно потирает шею.

— Помнишь, я недавно говорил тебе, что сильно накосячил?

Хмурюсь, пытаясь вспомнить наши последние разговоры.

— С девушкой какой-то. Помню.

Брат шумно втягивает воздух, ставит стакан на стол и смотрит на меня с искренней опаской.

— Ты только пообещай мне морду не бить, окей? Мы с тобой взрослые люди.

Внутри мгновенно вспыхивает нехорошее предчувствие. Я подбираюсь, мышцы рефлекторно напрягаются.

— Ты трахнул мою девушку? — цежу сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как кулаки сжимаются сами собой. Хоть мы с Тасей и разошлись, но если мой родной брат…

— Нет! — Рома тут же вскидывает руки, защищаясь. — Поцеловал просто!

Рывком встаю с дивана и нависаю над ним, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

— Чего⁈

— Так. Успокойся, сядь! Я напился. Хрен знает, почему вообще ей набрал, перепутал. Звал вообще-то к себе Таньку, помнишь такую, из хирургии? А тут приезжает она. Я, видимо, по пьяни букву «Т» в контактах увидел и ткнул вызов.

— И?

— Ну и она меня до дома довезла, выгрузила из машины. Повторюсь, я был в хлам. Пьяный, ничего не соображаю. Таньку ждал. Ну и… потянулся поцеловать. — Рома морщится, словно ему физически больно это вспоминать. — Но она сразу съездила мне по яйцам и свалила.

Стою, оглушенный этой информацией, и просто не нахожу слов. Картина того, как моя тихая, правильная Тася прописывает моему взрослому, самоуверенному брату точный удар между ног, настолько абсурдна, что закипающая было ярость спотыкается о нервный смешок. Он застревает где-то в горле, мешая дышать.

— Мы с ней потом поговорили, и я извинился, — уже тише добавляет Рома, виновато потирая переносицу. — Берега попутал, брат. Признаю.

Шумно выдыхаю, опускаясь обратно на диван, и с силой хватаюсь за голову обеими руками. Дурдом. Какой же дурдом.

— А увольняется-то почему? Из-за этого?

— Да нет вроде, — брат качает головой. — Уезжает с матерью куда-то. Та себе мужика нашла, замуж выходит, переезжают. А Тася не хочет ее одну оставлять, переживает. Решила поехать с ней.

Медленно киваю.

— Понимаю. Она всегда была привязана к матери. И, наверное, уехать сейчас — самое правильное для нее решение. Подальше от всего этого дерьма.

Рома протягивает руку.

— Ну что, мир?

— Иди к черту, — усмехаюсь и с силой отбиваю его руку своей.

В этот самый момент тишину кабинета разрывает вибрация моего телефона. Достаю аппарат из кармана. Взгляд падает на экран, и внутри всё привычно и болезненно сжимается.

Жена.

— Не отвечай. Расслабься сегодня. Выпей.

Но я уже нажимаю кнопку приема вызова и подношу трубку к уху.

— Да?

— Артур, ты дома? — ее голос звучит как-то странно.

— Нет, с Ромкой. Пью.

На том конце повисает пауза.

— Ясно. Ну, ладно тогда.

В этих словах столько спрятанной, сдавленной тоски, что у меня по спине пробегает холодок. Она звучит такой грустной, что внутри срабатывает инстинкт.

— Что случилось?

— Я у Марка, с мамой… — голос Марго дрожит. — У Аньки мама умерла. Они с отцом только что улетели в Сибирь.

— Ох… — только и могу выдавить из себя, ошарашенный этой новостью. Анька потеряла мать. Марк всё бросил и сорвался к ней. А Марго осталась в пустом особняке, один на один со своей собственной матерью, которая тоже угасает на глазах.