Это несерьезно

Глава 28

Артур

Работа — лучшее обезболивающее.

Эта истина была выбита на подкорке моего мозга еще в те времена, когда я только начинал строить свою карьеру в тени отца.

Если болит — иди работай.

Если страшно — работай вдвое больше.

Если твоя жизнь летит в бездну, а человек, за которого ты взял ответственность, чуть не сдох у тебя на руках — просто закопай себя в цементе, графиках и сметах так, чтобы не оставалось времени даже на то, чтобы дышать.

Прошло три недели.

Двадцать один гребаный день с той ночи, когда я сидел на мокром кафеле и слушал предсмертные хрипы Марго.

Я превратился в машину.

Приезжал в офис к семи утра, уезжал за полночь. Разносил подрядчиков так, что взрослые, седые мужики выходили из моей переговорной с трясущимися руками. Я выгрызал тендеры, согласовывал заливки, подписывал договора, не вчитываясь, потому что мой мозг работал как идеальный компьютер. Никаких эмоций. Никаких слабостей. Только холодный, кристальный расчет.

А через каждые два дня я садился в машину и ехал за город.

Рома всё устроил по высшему разряду.

Элитный, абсолютно анонимный рехаб, спрятанный в глухом сосновом лесу на Новой Риге. Никаких вывесок, высокий забор, охрана, которой платят за слепоту и глухоту. Для всех остальных, включая Марка Соболева, который всё еще находился в Швейцарии, Маргарита восстанавливала здоровье в закрытом европейском санатории.

Мои визиты к ней напоминали изощренную пытку.

Она со мной не разговаривала.

Я заходил в ее просторную, светлую палату, больше похожую на номер в хорошем отеле, садился в кресло напротив и просто смотрел на нее. Марго сидела на подоконнике, подтянув колени к груди и смотрела в окно на качающиеся верхушки сосен.

В ее позе, в опущенных плечах, в том, как она упрямо прятала от меня лицо, кричала такая оглушительная, токсичная вина, что мне хотелось выть.

Ей было стыдно. Гордой, непобедимой Власовой было до смерти стыдно за то, что я видел ее на самом дне.

Она не смотрела мне в глаза.

Ни разу за эти три недели.

А я не настаивал.

Просто сидел рядом по часу, рассказывал какую-то отвлеченную чушь про офис, про пробки, про погоду, оставлял на тумбочке ее любимые фрукты и уходил, чувствуя себя абсолютно выпотрошенным.

Но был в этом беспросветном мраке один нюанс, который ломал мою логику пополам.

Она общалась с Тасей.

Я до сих пор не понимал, как это произошло. В какой момент моя любовница, с которой мы «взяли паузу», и моя фиктивная жена, которая пыталась убить себя наркотой, вдруг нашли общий язык.

Но факт оставался фактом: раз в день мой телефон вибрировал, и на экране высвечивалось сообщение от Таси.

«Она сегодня съела весь обед. И даже попросила двойной эспрессо. Врачи не дали, конечно, но она ругалась на них. Это хороший знак».

Или:

«Она спрашивала про твоего брата. Назвала его мозгоправом-садистом. Сарказм возвращается, Артур. Ей лучше».

Я читал эти сообщения, сидя в своем кожаном кресле и просто тер лицо руками, отказываясь понимать женскую психологию.

Они должны были ненавидеть друг друга.

А вместо этого Тася каким-то немыслимым образом стала моим единственным каналом связи с Марго. И каждый раз, читая это «ей лучше», я чувствовал, как с моей груди спадает очередной бетонный блок.

— Елизавета Викторовна, никого ко мне не пускать до двух часов, я свожу бюджет, — бросил в селектор, не отрывая взгляда от монитора.

— Артур Маратович, тут… — голос секретарши дрогнул, а в следующую секунду дверь моего кабинета распахнулась с такой силой, что ударилась об ограничитель.

Отец.

Как всегда, без стука, без предупреждения. Как ледокол, который сносит всё на своем пути.

Я медленно выдохнул, закрыл ноутбук и откинулся в кресле, скрестив руки на груди.

— Доброе утро, Марат Эдуардович. Стучаться нынче не в моде?

Отец проигнорировал мой тон. Он прошел через весь кабинет, тяжело оперся костяшками пальцев о мой стол и навис надо мной. Лицо у него было багровым от сдерживаемого гнева.

— Где твоя жена?

— Я уже говорил. Она приболела. Восстанавливает здоровье в санатории, — отчеканил заученную легенду абсолютно ровным, ледяным тоном.

— В санатории⁈ — рявкнул отец, ударив кулаком по столу. — Три недели⁈ Артур, ты меня за идиота держишь⁈ Соболев там в своей Швейцарии сидит, его империя сейчас управляется замами! Это идеальный момент для слияния! Идеальный! Мы должны дожимать этот контракт, пока он уязвим! А ты прячешь свой главный козырь по каким-то санаториям!

— Она не козырь. Она человек. И ей нужен покой.

— Да мне плевать, что ей нужно! — загремел Марат Эдуардович, и его глаза сузились. — Она Воронцова! Она должна быть здесь, рядом с тобой, светить лицом на приемах и подписывать бумаги, которые дадут нам доступ к активам Соболева! Ей плохо? Вытащи ее оттуда! Привези в Москву, заставь взять себя в руки! Ты мужик или кто⁈ Почему баба управляет твоими решениями⁈

Внутри меня что-то щелкнуло.

Тонкая, натянутая до предела нить моего терпения, которая истончалась все эти недели, лопнула с оглушительным звоном.

Я резко, рывком поднялся из кресла. Ножки с противным скрипом проехались по паркету. Я был выше отца на полголовы, и сейчас, нависая над ним, я больше не скрывал своей ярости.

— Закрой рот, — прорычал так тихо и жутко, что отец на секунду осекся. — Никогда. Больше. Не смей. Говорить о ней в таком тоне.

— Ты как с отцом разговариваешь⁈

— Я разговариваю с человеком, который готов пройти по трупам ради лишнего ноля на банковском счету! Ты хочешь слияния? Хочешь империю Соболева? Да подавись ты ею! Моя жена никуда не поедет, пока я сам не решу, что она готова! Я не позволю тебе использовать ее как мясо! Не позволю таскать ее по твоим гребаным приемам, пока она заново учится дышать!

Отец смотрел на меня так, словно у меня выросла вторая голова. Он никогда не видел меня таким. Я всегда был расчетливым, холодным стратегом. А сейчас едва сдерживаю себя, что бы не придушить собственного отца.

— Ты совсем с катушек слетел из-за этой девки? Забыл, кто тебе всё это дал? Забыл, чье место ты занимаешь⁈ Одно мое слово, Артур, и ты вылетишь отсюда…

— Да ради бога!

Обогнул стол.

— Забирай! Забирай всё, блять! Кресло, кабинет, акции, подрядчиков! Меня это всё достало! — подошел к вешалке, рывком сдернул свой пиджак. — Сам разгребай свое дерьмо, строй свои монолиты и воюй с кем хочешь. Я умываю руки.