Это несерьезно

Глава 27

Артур

За свои тридцать три года мне приходилось держать в руках многое.

Я держал многомиллионные контракты, от которых зависели судьбы сотен людей. Держал за горло конкурентов, методично выдавливая из них кислород на совете директоров. Держал рули самых дорогих машин и женщин.

Но я никогда не держал на своих руках смерть.

В кино это всегда показывают красиво. Последний вздох, закрывающиеся глаза, тихое умиротворение. Ложь. Полная, абсолютная, грязная ложь.

Смерть — это тяжело. Это невероятно, невыносимо тяжело физически, когда живое, теплое тело человека, которого ты еще утром целовал, вдруг превращается в кусок ледяного мрамора. Смерть пахнет сыростью, блевотиной и химией. Она бьет синюшным оттенком по губам и выкручивает суставы судорогой.

Я сидел на мокром кафеле чужой душевой кабины, прижимая к себе обмякшую Марго, и чувствовал, как вместе с ее ускользающим пульсом из меня самого утекает жизнь. Все мои деньги, всё мое влияние, все связи в этом чертовом городе сейчас не стоили и ломаного гроша. Я ничего не мог купить. Я не мог купить ей ни одного лишнего вдоха.

А потом реальность раскололась на фрагменты.

Я помню грохот выбиваемой двери. Помню, как в номер ворвались люди в синей форме. Помню искаженное, бледное лицо Ромы, который с матом отшвырнул меня в сторону, выхватывая Марго из моих рук.

Мир превратился в белый шум.

Я не знал, жива ли она.

Просто сидел на полу, прижимая к груди мокрые, дрожащие руки, на которых всё еще оставался холод ее кожи.

Я даже не помню, как мы оказались в клинике. Как меня запихнули в машину, как я шел по этим белым коридорам.

Просто сидел.

Сидел на жестком пластиковом стуле в коридоре реанимации. Мокрая насквозь одежда липла к телу, с волос кажется капала вода. Или это слезы?

Я обещал ей.

Клялся на этих гребаных мизинчиках, что не дам ей упасть. А сам? Увидел ее настоящую, испугался того, что она со мной делает, и просто сбежал. Сбежал к Тасе, как трус, прячась за удобным, фальшивым фасадом правильного мужика. Оставил ее одну. Сломанную. Разбитую.

Перед лицом возникает бумажный стаканчик. От него поднимается тонкий пар, пахнущий дешевым автоматом и горечью.

— Держи.

Медленно поднимаю глаза.

Надо мной стоит брат. На нем накинутый поверх футболки белый халат, лицо серое, под глазами залегли глубокие тени.

— Ехал бы ты домой. Выглядишь паршиво.

Молчу.

Смотрю на этот стаканчик, не делая ни малейшей попытки его забрать.

— Артур?

— Никогда себе этого не прощу.

— Ты-то тут при чем? — Рома со вздохом опускается на пластиковый стул рядом со мной. Ставит кофе на пол. — Вот бы никогда не подумал, что Власова…

— Не смей, — цежу сквозь стиснутые зубы, не поворачивая к нему головы. — Марго не такая. Просто…

— Просто что, брат?

— Сорвалась.

— Вот и я о том же.

— Она много лет держалась, Ром. Держалась, пока я ее…

— Ты? — брат издает короткий, недоверчивый смешок. — Ты думаешь, всё из-за того, что ты сбежал утром? Да брось, Артур. Из-за такого не срываются. Не после стольких лет завязки.

Закрываю глаза.

В груди что-то щелкает. Удушающий, ледяной страх, который сковывал мои легкие с того момента, как я нашел ее обмякшее тело на полу отеля, вдруг отступает. На смену ему приходит ярость. Чистая, раскаленная, слепая ярость, от которой кровь в венах начинает закипать.

— Я его убью, — шепчу. Открываю глаза и смотрю на белую кафельную стену напротив. — Клянусь, я его просто убью.

— Кого?

— Как она?

Брат тяжело проводит ладонью по лицу, стирая профессиональную маску. Сейчас он просто вымотанный мужик, который только что вытаскивал с того света человека.

— Откачали.

Одно слово. Одно гребаное слово, и мне кажется, что я впервые за эти несколько часов могу дышать.

— Еще бы минут десять, Артур, и всё, — продолжает Рома глухим голосом. — Дрянь синтетическая, очень грязная. Сердце останавливалось в скорой. Завели. Сейчас она в медикаментозном сне на ИВЛ. Организм истощен до предела, у нее дефицит веса, анемия и еще куча всего. Тело просто не выдержало удара.

Я упираюсь локтями в колени и прячу лицо в ладонях. Откачали. Жива. Господи, жива.

— К ней можно?

— Сдурел? Она в реанимации. И пробудет там еще минимум сутки. А тебе нужно переодеться, пока ты сам воспаление легких не заработал.

Я убираю руки от лица. Адреналин снова берет свое, трансформируя ярость в холодный, кристальный расчет.

— Никто не должен знать, Ром.

— Я всё оформил анонимно. В картах она под другим именем. Никакой полиции, никаких сводок. Для всех она просто проходит обследование.

Выдыхаю.

— Спасибо.