Страница 33 из 38
Марийка села на крылечко, прижала ребенка к груди, укачивала, а сама знай себе плачет, да такими крупными слезами!.. У двора стали собираться соседи, сердобольные старушки отобрали у молодой матери дитя, молодухи стали спрашивать, что стряслось, а Марийка ни слова сказать не могла, только икала да вытирала нос подолом.
— …Разбежались! А в избе вы посмотрите! — Она обессиленно махнула рукой.
— Хозяйничает кто-то, — прокряхтела одна из старух. — Домового-то не гневили?
— Не знаю, — призналась Марийка.
— И впрямь на домового похоже, — согласилась молодуха с толстой светлой косой, обернутой вокруг головы. — Охотникам бы грамоту послать.
— Дело говоришь. Тогда надо бы к старосте пойти, грамотных-то у нас в селе, кроме него, считай, никого.
Марийка ушла вместе с кумушками, а Пылюха висела на потолке и пыталась понять, о чем те толковали. Какие еще охотники? На кого охотиться? На домового? Так его тут отродясь не было!
Поразмыслив, она спрыгнула, смахнула хвостом со стола какую-то посудину и улеглась спать. На этот раз не в углу, а прямо на печи, в тепле.
Седмицу — а может, и того дольше — Пылюху никто не трогал. Она привыкла к избе, к орущему ребенку и к вони полыни привыкла тоже — кто-то из соседей посоветовал Марийке окуривать дом. Иванко старался держаться подальше от собственной семьи и избы, возвращался поздно, уходил с первыми петухами, все чаще бранился на жену, а та, обессилевшая, лишь понуро кивала.
В одну из ночей, пожалев Марийку, Пылюха решила подсобить ей. Взяла гребешок, прокралась к тюфяку, на котором спала хозяйка, и начала расчесывать ее густые волосы. И так понравилось ей это занятие! Волосы напоминали и кудель, и нити одновременно, когтистые пальчики знай себе бегали по ним, вскоре Пылюха позабыла и про время, и про гребень. Она едва не мурлыкала от удовольствия, стрекотала, напевала что-то под нос, но, когда Марийка резко проснулась и уставилась на нее, перепугалась, зашипела и юркнула прочь, царапая пол.
— Кикимора! — кричала Марийка, толкая мужа. — Клянусь, кикимора!..
Иванко проснулся, запалил свечу и сам завопил:
— Что за гнездо у тебя на голове?!
Люди орали. Пылюха выглядывала из-за печи и торопливо жевала украденный со стола лук.
Когда крики превратились в тихие рыдания Марийки, Иванко вышел в горницу и как мог твердо сказал:
— Не знаю, что за тварь ты такая, но тебе в моем доме не место! Убирайся, пока цела, не то я тебя полынью выкурю!
Пылюха доела лук, обтерла руки о тряпицу, которую напялила на себя, словно сарафан, и присела. Что ей до полыни? Только глаза режет. И что значит «не место в его доме»? А где ей место? Тут хорошо, и еда есть, и помощь хозяйке нужна. Да, разочек разозлилась и повыдергивала курам перья, и что с того? Вон, сам Иванко постоянно базлает, его же из избы не выселяют.
Рассудив так, Пылюха выскочила через окно и направилась к хлеву — очень уж молока хотелось. Корова ее уже не боялась, но все равно то и дело пыталась огреть то хвостом, то копытом. Предупреждающе шикнув на животное, Пылюха присосалась к вымени и затрещала от удовольствия, а наевшись, подметила, что корова исхудала — под плотной шкурой проступали ребра.
Пожав плечами, Пылюха полезла к курам, чтобы проверить яйца. Передавила половину, несколько выпила, подралась с петухом и только потом ушла из хлева, решив, что после еды можно и подремать. Но стоило ей приблизиться к избе, как она учуяла что-то… плохое. Скверное.
У крыльца стояли два молодца — совсем еще зеленые, зато при мечах и луках. Иванко говорил с ними, одной рукой прижимая к себе Марийку, — у той волосы все еще торчали неопрятным колтуном, напоминавшим гнездо.
«Моя работа», — не без удовольствия подумала Пылюха и навострила уши.
— …Чем хотите поклянусь, хоть матушкой покойной! — причитала Марийка. — Рожа маленькая, остренькая, нос как у крысы!
Молодцы переглянулись, один толкнул другого локтем и пробурчал:
— Похоже на кикимору, баба верно говорит.
— Похоже, но откуда ей тут взяться? Они ж все больше на болотах, — лениво откликнулся второй. — Ладно, полынью окурим…
— Окуривали, — прервал молодца Иванко. — Всю седмицу этим занимались, вот только толку никакого.
— М-м-м…
— Может, вы кому-то насолили? Соседи у вас добрые?
— Да что ты спрашиваешь, Рад, всегда одна и та же история, — фыркнул темноволосый охотник и лениво потянулся. — Сейчас скажут, что все у них хорошо, что они никогда даже мух не обижали.
— У Яромира язык острый, вы уж простите. — Рад пихнул друга локтем. — Мы осмотримся? В хлев бы наведаться.
— Пойдем, покажу все. — Иванко отпустил жену и поманил охотников за собой.
Марийка села на крыльцо, подперла подбородок рукой. Пылюха подкралась к ней, села рядышком, тоже пригорюнилась. И зачем было этих двоих звать? Все ведь так хорошо было…
Почему люди порой не видели ее, Пылюха не знала, но твердо решила использовать это, чтобы избавиться от охотников. Подобрав подол тряпицы-сарафана, она помелась к оставленным неподалеку лошадям. Там подгрызла, тут поцарапала, в седельных сумках все облизала, успокоилась, только разглядев на уже очерствевшем хлебе прорастающие бледные грибы. Вот так, поделом им!
К тому моменту, когда Пылюха вернулась в избу, охотники уже окурили горницу полынью и уселись за стол. Иванко накладывал кашу, а Марийка ворковала над ребенком — ее голос доносился из-за стены.
— …Легкое дело. Не о чем горевать, хозяин, — заверял Яромир. — Сегодня же от твари избавимся.
— Хотел бы я тебе верить, — пробасил Иванко, — вот только она уже успела нам жизнь испортить.
Пылюха сжала зубы. Вот как? Испортить жизнь? Да она что было сил им помогала! Рук не покладая трудилась!..
— Погань всякая неспроста заводится, — влез в беседу Рад. — Вы бы подумали, кому могли…
— Ай, будет тебе! — раздраженно прервал друга Яромир. — Это просто нечисть, изловим, убьем и поедем дальше.
Тут уж Пылюха не выдержала.
— Убьем? Убьем?! — взревела она.
Миска Иванко треснула пополам. Прямо во рту Яромира из каши начали прорастать грибы, пытаясь удушить разозлившего кикимору охотника. Стол затрясся, кувшин упал на пол, разбился, из него хлынуло позеленевшее свернувшееся молоко. Вся изба ходила ходуном, трещал потолок, хлопали ставни, Пылюха металась под ногами мужиков, кусала их за щиколотки, шипела, а потом и вовсе забралась на плечи Раду и стала рвать на нем волосы.
— Марийка! Марийка!..