Страница 8 из 77
— Это… — он не сразу нашёлся. — Это он так сказал? Прямо так?
— Прямо так. На немецком, но смысл такой.
— Это комплимент?
— От Хауса, — сказал Краснов, — это больше, чем комплимент. Хаус не раздаёт похвал. За десять лет он мне их сказал, может, три. Если он написал, что ты задавал правильные вопросы, — значит, ты задавал правильные вопросы. Он не говорит из вежливости.
Андрей сидел тихо. Краснов видел, что сыну это важно — важнее, чем тот покажет, — и не стал смотреть прямо, дал ему время.
— Он странный, — сказал Андрей наконец. — Хаус. Сухой, как ты. Но когда он что-то объясняет про железо — у него глаза другие. Как будто железо для него живое.
— Для него живое, — сказал Краснов. — Для меня тоже. Это профессия такая.
— Я, кажется, тоже так начинаю.
— Знаю, — сказал Краснов. — Видел по твоим вопросам про станки зимой. Ты их не из вежливости задавал.
Андрей улыбнулся — пойманный.
Потом они ещё сидели, и Рита наконец села тоже, и разговор пошёл легче, про мелочи, про немецкую еду, про то, как Андрей объяснялся первый месяц на пальцах. И в какой-то момент Краснов поймал себя на том, что смотрит на сына и не знает, что будет дальше, — и это было единственное, чего он не знал во всей своей второй жизни. Завод он знал. Девяностые он знал. Ряжских, дефолт, что будет с заводом и со страной — знал в общих чертах. А вот сидящего напротив сына, который только что вернулся из Штутгарта другим, — не знал. Куда тот пойдёт, где осядет, кем станет.
И это незнание было хорошим. Едва ли не лучшим, что у него было.
— Спать, — сказала Рита наконец. — Поздно. Завтра доскажешь.
Андрей встал, пожелал спокойной ночи, ушёл к себе. Краснов слышал, как сын ходит по своей комнате — раскладывает вещи, обживается обратно. Знакомый звук, по которому Краснов скучал три месяца, не признаваясь себе, что скучает.
— Он вырос, — сказала Рита тихо.
— На три месяца.
— На больше, чем три месяца. — Она смотрела в сторону его комнаты. — Витя, он уедет. Когда-нибудь. Совсем.
— Уедет, — сказал Краснов. — Когда-нибудь.
— И ты правда не против?
Краснов подумал.
— Я против того, чтобы он не жил свою жизнь, — сказал он. — А куда эта жизнь его приведёт — это уже не моё дело. Моё дело было дать ему выбор. Я дал.
Рита кивнула. Они посидели ещё немного в тишине, в которой за стеной обживался вернувшийся сын, и эта тишина была хорошая, полная.
Потом погасили свет.