Страница 56 из 63
Глава 20
Глава 20
Прошло два месяца после нашего возвращения в Блэквуд-Холл.
Зима стояла на редкость мягкая. Снег падал почти каждый день, но не лютый, не колючий, а
пушистый, тихий, укрывающий сад и поля белым покрывалом, из-под которого кое-где
проглядывала тёмная земля. Дом дышал теплом. Во всех каминах горел огонь, и даже в самых
дальних коридорах воздух был сухим и уютным. Я привыкла к этому дому, к его запахам, к его
звукам, к тому, как по утрам просыпалась в объятиях Грейсона и чувствовала, что я дома.
Я стояла у окна в гостиной, глядя, как за стеклом кружатся медленные снежинки, и
чувствовала, как внутри поднимается что-то новое. Не только любовь к этому человеку, который
сидел за столом и читал письма. Не только благодарность за то, что я здесь, что я жива, что
у меня есть будущее. А что-то ещё. Тёплое, почти пугающее в своей неизбежности.
Грейсон поднял голову от бумаг.
— Ты стоишь у окна уже час. Что ты там видишь?
— Снег, — ответила я, не оборачиваясь.
— И что в нём такого?
— Он белый и чистый. Он укрывает всё, что было до. Грязь, уродство, зиму. А весной растает,
и останется только чистая земля.
Грейсон отложил письма.
— Ты становишься поэтичной. Это не похоже на тебя.
Я наконец обернулась.
— Просто я думаю.
Грейсон поднялся и подошёл ко мне. В его взгляде мелькнула тревога.
— Ты бледна. И ты не притронулась к завтраку.
— Я не хочу есть, — ответила я, хотя внутри всё переворачивалось при одном упоминании о
еде.
— Ты всегда хотела есть. Ты говорила, что я должен есть, потому что я растущий мужчина. Что
скажешь теперь?
— Теперь я скажу, что ты становишься навязчивым. И что я не голодна.
— Ты не голодна уже три дня. Это не похоже на тебя.
Я смотрела на Грейсона и чувствовала, как внутри поднимается волна. Не страха, не тревоги,
а чего-то другого. Я ждала этого момента несколько дней, хотела убедиться. Моё тело
подсказывало мне что-то новое, незнакомое. Тошнота по утрам, лёгкая усталость, странная
чувствительность к запахам. Я знала эти признаки.
— Грейсон, — произнесла я, и голос мой дрогнул. — Я думаю, я ношу твоего ребёнка.
Он замер. Его лицо, только что насмешливое и спокойное, вдруг стало серьёзным. Он смотрел
на меня так, будто я сказала ему, что война началась.
— Ты уверена?
— Нет. Но я чувствую. У меня тошнит по утрам, меня укачивает от запаха жареного мяса, я не
могу смотреть на жирную пищу. И у меня не было... Ну, ты понимаешь.
Он подошёл ближе, взял меня за руки.
— Как долго?
— Месяц. Может быть, чуть больше.
— Ты не шутишь?
— Я никогда не шучу о таких вещах. Я хочу, чтобы ты знал. Но я не хочу говорить об этом,
пока доктор не подтвердит.
— Я пошлю за ним сегодня же.
— Не нужно. Завтра. Сейчас я хочу побыть с тобой.
Он прижал меня к себе, обнял так крепко, как будто боялся, что я исчезну. Я чувствовала,
как его сердце бьётся у моей щеки, и думала о том, как сильно я люблю этого человека. Люблю
так, что готова родить ему ребёнка. Люблю так, что не боюсь боли и страха.
— У нас будет ребёнок, — прошептал он мне в волосы.
— Я знаю. И я боюсь.
— Чего?
— Всего. Что что-то пойдёт не так. Что я не справлюсь. Что ребёнок...
— Ничего не пойдёт не так. Ты справишься. Ты справлялась с большим. Ты самая сильная
женщина, которую я знаю.
— Я не знаю, как быть матерью.
— Я тоже не знаю, как быть отцом. Но мы научимся. Вместе.
******
Доктор подтвердил мои предположения через два дня. Он был тем же, что лечил Грейсона,
пожилой, с усталыми глазами и спокойными руками. Он осмотрел меня, задал несколько вопросов,
помолчал, а потом улыбнулся и поздравил. Срок был около месяца.
Когда он ушёл, Грейсон опустился передо мной на колени, взял мои руки в свои и заглянул в
глаза.
— Ты будешь отцом, — сказала я.
Он улыбнулся. Так, как я никогда не видела его улыбающимся. Искренне, широко, как
мальчишка.
— Ты уверена?
— Уверена. И я хочу, чтобы ты знал одну вещь. Я не собираюсь лежать в постели и ждать, пока
ребёнок родится. Я буду гулять, я буду делать всё, что делала раньше. Только чуть
осторожнее.
Его улыбка исчезла.
— Ты не можешь гулять на морозе.
— Могу. И буду. Если ты попытаешься запретить мне, я прикажу слугам заклеить тебя в твоей
комнате.
— Ты не посмеешь.
— Посмею. Ты забыл, кто я? Я та, что приехала к тебе под дождь и перевернула твою жизнь.
В его глазах мелькнула знакомая искра.
— Ты невыносима.
— Я герцогиня. Мне позволено быть невыносимой.
*****
Беременность протекала легко, хотя Грейсон пытался сделать из меня инвалида. Он запрещал
мне подниматься по лестнице без сопровождения, носить тяжёлые вещи, стоять у открытого окна.
Я высмеивала его заботу, но он не сдавался.
— Ты не можешь гулять одна, — заявил он, когда я надела плащ и собралась выйти в сад.
— Могу. Ты пойдёшь со мной или я пойду одна.
— Я пойду. Но если ты упадёшь, я не отвечаю за последствия.
— Если я упаду, я упаду. Но я не упаду. Я осторожна.
— Осторожна, — фыркнул Грейсон. — Ты ворвалась в мой дом под дождь, ты чуть не умерла от
лихорадки, ты...
— Я жива. И я рожу тебе здорового ребёнка. Прекрати беспокоиться.
— Я не беспокоюсь.
— Ты беспокоишься. И это так мило.
— Я вовсе не милый.
— Ты самый милый герцог в Англии.
Он рассмеялся. Громко, свободно, как не смеялся много лет.
— Ты убьёшь меня.
— Не убью. Ты мне нужен живым!
*****
Весна пришла внезапно. Снег растаял, и земля, чёрная и влажная, задышала. В саду зацвели
первые подснежники, а за ними крокусы и нарциссы. Я ходила на прогулки каждый день, и
Грейсон, несмотря на все свои возражения, сопровождал меня.
К лету мой живот округлился, и я чувствовала, как внутри шевелится новая жизнь. Грейсон
часто гладил мой живот, прижимался к нему ухом и уверял, что слышит её.
— Ещё рано, — смеялась я. — Она ещё не говорит.
— Она говорит, — настаивал он. — Я слышу.
Я не могла спорить с ним…
****
Роды начались в конце сентября, когда сад стоял в золоте и багрянце, а яблони гнулись под
тяжестью плодов. Я лежала в постели, сжимая руку Грейсона, и чувствовала, как боль приходит
волнами.