Искупление

Сердца моё рухнуло в пятки, я с трудом справился с паникой. Про Джамбу и где она находится знали все — и кубинцы, и ангольцы, и советские советники. Раскиданный на много километров по бушу лагерь был на столько хорошо укреплен, что был не по зубам ангольской армии и её союзникам. Её даже толком не бомбили, опасаясь потерять самолеты, да и что тут бомбить? Джамба — это не город. База была мастерски вписана в ландшафт африканского буша. С воздуха ее было практически невозможно обнаружить. Деревья не вырубались, а хижины строились строго между ними. Все тропы посыпались сухой травой и листьями, чтобы колеса машин не оставляли глубоких колей в песке. Она представляла собой огромную сеть изолированных лагерей, разбросанных по саванне на площади в десятки квадратных километров. Каждый сектор (штаб, госпиталь, жилая зона, тюрьма) находился на удалении нескольких километров друг от друга. В Джамбе и окружающих ее скрытых лагерях постоянно проживали тысячи бойцов ФАЛА, их семьи, административный персонал и иностранные специалисты.

Мне было ясно одно — сюда кубинский спецназ никто не отправит. Во –первых Джамба находится на пределе дальности полета вертолетов, во-вторых придется лететь через всю территорию, контролируемую повстанцами и о внезапности придется забыть, ну и в-третьих, вертолеты собьют ещё до посадки, просто напичкают снарядами и ракетами. Посылать сюда вертолетный десант чистое самоубийство. К тому же, лагерь на столько огромен, что указания о том, что пленные в просто в Джамбе недостаточно, для выполнения операции нужно знать где находятся пленные с точностью хотя бы в пару сотен метров.

Думая обо всем этом, я понуро брел по тропе под дулами автоматов к очередному месту своего заключения. Начались долгие дни моего плена…

Очень скоро я понял, что оказался не в обычной тюрьме, а в хорошо отлаженной системе. Поселили меня в отдельной кулубе — круглой африканской хижине, сплетённой из толстых ветвей и обмазанной глиной. Высокая коническая крыша была покрыта сухой соломой. Внутри стояли две простые армейские койки, небольшой деревянный стол и пластиковая канистра с водой.

Перед тем как привести сюда, меня осмотрел врач в небольшом модульном госпитале. После этого мне выдали чистую гражданскую одежду — лёгкие брюки, рубашку и сандалии. Форму, сапоги и всё остальное забрали. На этом забота заканчивалась.

Кулуба круглосуточно находилась под охраной. Снаружи постоянно дежурили три или четыре бойца УНИТА с автоматами. Самостоятельно выйти наружу было невозможно. В туалет, в душ, на прогулку или на допрос меня выводили только под конвоем. После захода солнца лагерь полностью погружался во тьму. Тогда к часовым добавлялись патрули с собаками.

О побеге можно было даже не мечтать. Я находился в самом центре Джамбы — крупнейшей базы УНИТА, за сотни километров от линии фронта. Даже если каким-то чудом удалось бы выйти за пределы лагеря, дальше начинались десятки километров буша, контролируемого повстанцами. Без карты, без воды, без оружия и без проводника такой побег закончился бы через несколько часов.

Не менее тщательно меня изолировали от любой информации. Разговаривать с местными жителями запрещалось. Других пленных я тоже не видел. Всё было устроено так, чтобы человек как можно быстрее потерял чувство времени и перестал понимать, что происходит вокруг.

Однако долго ждать никто не собирался. Уже на следующий день начались допросы. Несколько раз в сутки меня приводили в административные хижины, где работали офицеры контрразведки УНИТА. Их интересовало почти всё: состав советских военных советников, организация снабжения ФАПЛА, количество кубинских частей, расположение оборонительных рубежей под Куито-Куанавале, радиосвязь, вооружение, техника, позывные и всё, что могло иметь разведывательную ценность. Я четко придерживался легенды, и на все вопросы отвечал охотно. Изображая из себя предателя, я уверенно тыкал пальцам в карту и во всех подробностях рассказывал заученную перед заброской информацию. Частично правдивую, но уже известную УНИТА, частично придуманную.

Допрашивали жёстко, но без рукоприкладства. Было видно, что эти люди умеют вести подобные разговоры и их кто-то хорошо готовил. Общение шло через двух переводчиков. Один офицер УНИТА говорил по-португальски и на французском, второй, судя по всему наемник, говорил только на французском и с трудом на русском. В обратную сторону цепочка повторялась. Из-за этого даже простой разговор растягивался вдвое, а каждое слово приходилось тщательно взвешивать.

Сам Савимба, лидера УНИТА на допросах не появлялся. Что, впрочем, и не удивительно, хотя я почти наверняка знал, что с ним всё же встречусь. Меня инструктировали, что он никогда не встречается с советскими пленными сразу. Сначала человека полностью «обрабатывала» контрразведка, затем материалы изучали южноафриканские специалисты, и лишь спустя какое-то время, когда пленник уставал от бесконечной неопределённости, появлялся сам лидер УНИТА.

Он играл роль доброго и заботливого дядюшки, который тебя пожалеет, и избавит от мук. Пока его контрразведчики пугали расстрелом, многолетним пленом или передачей южноафриканцам, Савимби обычно изображал человека, готового выслушать и помочь. Это была часть хорошо продуманной игры, рассчитанной на психологию человека, измученного ожиданием. Поэтому пока, я был «не готов» к встрече, но меня усиленно к ней готовили.

Кстати, в отличии от прифронтового гарнизона, куда я вышел после моего побега, большинство рядовых бойцов в Джамбе смотрели на меня с плохо скрываемой неприязнью. Для них советские военные были людьми, приехавшими поддерживать правительство Луанды, а политруки УНИТА годами объясняли им, что русские — такие же чужаки, как когда-то португальцы.

Но никто не позволял себе лишнего. Очень быстро до меня дошло, что в Джамбе я был не просто пленным, а личным пленником Савимби. Охрана прекрасно понимала: любая самодеятельность, любое избиение или случайный выстрел без приказа сверху будут стоить виновному не только должности, но, скорее всего, и жизни. Именно поэтому ко мне относились холодно, настороженно, но предельно дисциплинированно. Ни дружелюбия, ни ненависти — только выполнение приказа.

Первые несколько дней я честно играл роль человека, готового сотрудничать. Рассказывал то, что и должен был рассказывать, уверенно отвечал на вопросы, не спорил, не пытался уходить от ответов. Контрразведчики постепенно расслаблялись. И именно на это я и рассчитывал.