Искупление

Выучил я её заранее, поэтому произнёс почти без остановок. Южноафриканец сразу заметил разницу. До этого я мучительно подбирал каждое слово, а теперь выдал целое предложение.

— You learned this phrase?

Вопрос я понял не полностью, но общий смысл уловил.

— Yes, — ответил я. — Before.

— Before escape?

— Yes.

Он прищурился.

— Who taught you?

Вот этого вопроса я не понял.

— I do not understand.

Южноафриканец повторил, указав сначала на меня, потом на рот, словно спрашивал, откуда я знаю английские слова. Я сделал вид, что наконец разобрался.

— School. Soviet school.

Европеец ещё несколько секунд рассматривал меня, затем заговорил с офицером УНИТА. Разговор затянулся. Несколько раз они смотрели в мою сторону. Потом офицер отдал короткий приказ. Меня повели к одному из блиндажей.

— Water, — сказал я, вспомнив о главном. — Please. Water.

С первого раза не отреагировали.

— Água, — повторил я по-португальски. — Por favor.

Один из бойцов рассмеялся и что-то сказал остальным. Я не понял, но по тону догадался, что моё произношение его развеселило. Возле входа в блиндаж меня посадили на землю. Ремень с рук не сняли. Через несколько минут принесли жестяную кружку с водой и дали попить. Я выпил её почти не отрываясь.

— Mais, — попросил я. — Água.

Мне налили ещё. Вода была тёплой, с сильным запахом хлора, но лучше воды я в жизни не пил. После второй кружки охранник решил, что хватит, и убрал канистру. Потом принесли миску с кукурузной кашей. Руки мне развязали, но рядом сразу сели двое автоматчиков. Я ел медленно, стараясь не смотреть на окруживших меня бойцов. Они продолжали задавать вопросы. Я отвечал на всё одной фразой:

— Não compreendo.

Через некоторое время вернулся южноафриканец. В руке у него была какая-то потрёпанная книжка. Заглянув в неё, он вдруг заговорил по-русски:

— Фамилия?

У меня едва ложка из руки не выпала, но уже после первого слова стало ясно, что по-русски он не говорит. Он просто читает по брошюре. То ли по разговорнику, то ли специальному пособию для допроса советских пленных.

— Серёгин, — ответил я. — Сергей.

Европеец посмотрел в бумагу.

— Звание?

— Младший лейтенант.

Слов он не понял. Я показал на погон, которого на моей полевой форме не было, и повторил по-английски:

— Junior lieutenant.

Это он разобрал. Следующий вопрос снова прозвучал по-русски:

— Часть?

— Советская военная миссия.

Европеец нахмурился. Такого ответа в его шпаргалке явно не предусматривалось.

— Миссия, — повторил я. — Soviet military mission.

— You stay here. Tomorrow translator.

Я понял только «здесь» и «переводчик», но этого хватило.

— Russian translator?

Он кивнул. Меня отвели внутрь блиндажа. Там находилась пустая земляная ниша с лавкой и небольшим окном под потолком. Перед входом поставили двух часовых. Я сел, прислонившись спиной к стене. Побег закончился. Первую часть задания я выполнил. Перешёл линию фронта, нашёл гарнизон, добровольно сдался и сообщил, что являюсь советским офицером, просящим политического убежища. Правда, сообщил так, что они едва меня поняли. Теперь оставалось дождаться человека, который действительно знал русский язык. И убедить его, что я предатель.

До вечера меня никто больше не тревожил. Двери у блиндажа не было, только плотная брезентовая занавеска, за которой сидели двое часовых. Иногда они переговаривались, несколько раз кто-то подходил, заглядывал внутрь и тут же уходил. Любопытных хватало, но меня никто не трогал.

Отношение, впрочем, было нормальным. Меня не били и не устраивали показательных издевательств. Просто держали под охраной, как опасного и пока непонятного пленного. Через пару часов принесли ещё воды. На этот раз не кружку, а небольшую пластиковую бутылку без этикетки. Тёплую, но чистую. Я выпил половину и с трудом остановился. Остаток поставил возле стены, кто знает, когда принесут ещё. Чуть позже появился тот самый южноафриканец, на этот раз без книжки. Он заглянул внутрь, убедился, что я на месте, и сказал несколько слов по-английски, я понял только одно:

— Food.

Следом охранник поставил передо мной металлическую миску. В ней была кукурузная каша, несколько кусков тушёного мяса и что-то похожее на варёные бобы. Еда была пресной, но я не жаловался, не до разносолов, главное, что не помои и вполне съедобно. Мне развязали руки, однако один часовой остался у входа, второй сел напротив, положив автомат поперёк колен.

Я ел не торопясь. Часовой наблюдал за мной с любопытством, потом спросил что-то и показал на миску.

— Bom, — ответил я одним из немногих знакомых слов. — Muito bom. (Хорошо. Очень хорошо).

Он улыбнулся и кивнул, явно довольный, что русский наконец произнёс что-то кроме «не понимаю» и на этом наш разговор закончился. После еды руки снова связали, но уже спереди и не слишком туго. Похоже, перспектива моего немедленного побега через вооружённый гарнизон никого особенно не беспокоила. Впрочем, бежать я и не собирался. Пока…

Снаружи постепенно темнело и в блиндаже стало прохладнее. Мне принесли старое тонкое одеяло и свернутую куртку вместо подушки. После ночи в болоте и дневного перехода это казалось настоящей заботой. Я лёг на лавку, повернувшись лицом к стене. Спать хотелось, но сон не шёл. Я понимал, что завтра будет новый трудный день, и мне нужна свежая голова, однако поделать с собой ничего не мог. Теперь, когда непосредственная опасность миновала, мозг начал вспоминать всё подряд. Лебедева с разбитой головой, раненых конвоиров, осветительные ракеты, мины, рвущиеся на нейтральной полосе, патруль УНИТА, прошедший в пятнадцати метрах от меня. И самое главное, я думал о том, что будет дальше.

Переводчик должен был приехать утром, по крайней мере, так я понял. До этого момента от меня требовалось только молчать и не сделать ничего, что вызовет подозрение. Но потом начнётся настоящая проверка. Спросят, почему бежал, почему решил сдаться именно УНИТА, где служил, кто командир, какие части находятся у Куито-Куанавале, какие позиции занимают кубинцы, какие радиочастоты используют советники.