Истинная одержимость медведя

3. Ловушка

Машина была другой. Она была молчаливым свидетельством того, как он изменился. До неузнаваемости.

Прежний автомобиль был продолжением его натуры. Яркой, агрессивной. Злой. Кроваво-красный монстр. Ревущий, наглый. В его салоне витал дурманящий аромат дорогого парфюма, табака, мужской силы и безграничной власти. Он всегда оглушал, опьянял, подавлял.

Эта же машина была другая. Она отличалась. Глухой, матовый черный цвет, поглощающий свет. Ни единой бликующей детали, ни намека на тщеславие.

Внутри царила стерильная тишина, нарушаемая лишь едва слышным гулом двигателя. Пахло холодной кожей и воздухом, пропущенным через фильтры. Чистым, безжизненным, как в операционной.

Я поняла это, оказавшись в ловушке на переднем сиденье. Каждый вдох был ледяным и безвкусным, будто меня лишили не только свободы, но и самого права дышать полной грудью.

Бранд вел машину с пугающей, механической аккуратностью. Соблюдал дистанцию, не превышал скорость, поворачивал плавно, будто вез хрустальный гроб. Выбивая меня из призрачного равновесия еще больше. Он никогда не был таким.

Я знаю его давно — этот оборотень всегда был как хозяин жизни. Большой и пугающий, агрессивный.

Студентки всех курсов мечтали о том, как попасть к нему в постель и удержаться там. А он… Он много с кем спал. Я знала о его неудержимом нраве. Слышала о том, как он жесток, но девушки всегда выли от восторга, мечтая о повторении и дикой страсти.

Когда только поступила в институт, я почувствовала тягу. Меня словно на аркане к нему тянуло. Как во сне. Я была напугана, ведь никогда в жизни никого не любила. А тут как потерянная за ним ходила. Как собачка на привязи. Но он меня не замечал.

Полтора года рыданий в подушку и бесконечных поисков его по институту, и он заметил меня.

Я была так счастлива. Как окрыленная бабочка. Которой безжалостно вырвали крылья. С корнем вырвали и растоптали.

Первый раз должен быть особенным?

Только не у меня. Бранд Мори так не считал. Он взял меня прямо в своей машине на заднем сидении, не слушая мольбы. Брал жестко и грубо. И я в тот вечер молилась впервые в жизни.

И когда все закончилось, хотела лишь одного. Оказаться дома. Подальше от него. Чтобы на следующий день узнать о том, что у Бранда Мори появилась девушка. И ей оказалась я.

Из грустных воспоминаний меня вырвал его пристальный взгляд. Его внимание, весь его фокус, был прикован не к дороге. С навязчивой регулярностью метронома он уходил в зеркало заднего вида. Туда, где в полумраке заднего сиденья, пристегнутый ремнями, лежал Свят.

Он был так мал на фоне огромного кресла, так беззащитен. И этот пристальный, изучающий взгляд, заставлял мою кровь стынуть. Тишина между нами была густой. Тягучей, давящей на барабанные перепонки. Она звенела в ушах высоким, нестерпимым звуком.

Мне хотелось вжаться в дверь, стать частью этого черного металла, исчезнуть, лишь бы не чувствовать на себе тяжесть его молчаливого присутствия.

Каждый мускул в моем теле был напряжен до дрожи, ожидая удара, взрыва, чего угодно. Но ничего не происходило. Что теперь? Куда? Зачем?

Вопросы, как уродливые мотыльки, бились в темноте моего сознания, не находя ответа.

Мы ехали, и с каждым километром, уносившим меня от крошечной, но своей квартиры, от хлипкой надежды на самостоятельность. Во мне росла черная, всепоглощающая паника. Она подступала к горлу кислым комом, сжимала легкие.

Город остался позади, сменившись скелетами зимнего леса. Асфальт превратился в занесенную снегом грунтовку, которая вилась меж черных стволов, как тропа в забытое богом место.

— Успокойся, Лиза, — произнес он тихо. Голос был ровным, лишенным каких-либо интонаций, будто он читал техническую инструкцию. Он даже не посмотрел на меня.

— Куда мы едем? — мой собственный голос прозвучал сиплым шепотом, оборванным и жалким. Я ненавидела этот звук.

— Мы едем домой.

— Мой дом в другой стороне, — вырвалось у меня, и в голосе затрепетала отчаянная надежда, что это ошибка, страшный сон.

— Тот клоповник не твой дом. Слова, сказанные с ледяной, неопровержимой уверенностью. Они ударили меня, как пощечина. Обида, острая и детская, пронзила страх.

— Это не клоповник! Это нормальная квартира! И ты не имеешь права…

— Это клоповник, — он перебил меня, и его голос стал тяжелее, плотнее, наполнив салон, как свинец. — Ты будешь жить там с моим сыном? В той сырой коробке с убитой проводкой и плесенью за обоями? Нет. Не будешь.

От его слов мне захотелось и плакать, и кричать. Он знал в каких условиях я жила. И никогда его это не смущало. Моя нищета, мое жалкое укрытие было ему известно до мелочей. Он там был. Приезжал ко мне. Не раз.

— Ты не интересовался, где я живу, всю беременность! Тебя это не волновало! А теперь…

— Если бы ты не сбежала, как трусиха, и не натравила арбитров, ты бы жила в условиях, достойных матери моего наследника, — холодно, отчеканивая каждое слово, сказал он, сворачивая на едва заметную, занесенную снегом колею, уходящую в самую глушь леса. Деревья смыкались над нами, словно темный собор.

Яростный спазм сжал мне горло.

— Если бы я не сбежала, я бы не дожила до родов, Бранд! Ты раздавил бы меня! Ты чудовище!

В салоне повисла гробовая тишина. Я увидела, как его пальцы, лежавшие на руле, впились в кожу так, что костяшки побелели. Он медленно повернул голову. Всего на несколько градусов. Но этого хватило.

Его взгляд. О, Боже, этот взгляд. В нем не было привычной ярости, того бушующего, всепожирающего пламени, которое я помнила. Вместо него была абсолютная, космическая пустота. Холод глубин, где не существует ни жалости, ни гнева, ни человечности. Только закон. Его закон. И в эту пустоту я проваливалась, как в колодец, чувствуя, как душа коченеет от ужаса.

— Мы занимались сексом, Лиза, — произнес он тихо. Но холод интонации прожигал кожу как самый лютый мороз. — Физический акт. Если бы твой язык был способен на внятную речь, а не на ложь и истерику, и ты сообщила бы о беременности, я бы скорректировал свое поведение. Но ты предпочла играть в двойную игру. Кувыркатся с другим. Водить меня за нос.

Это было уже не просто оскорбление. Это было надругательство над памятью о той боли, о том унижении, которое я носила в себе. Это стирало меня, мои чувства, мой ужас, превращая все в грязную подстилку.

Он считал, что я могла отдаться другому? Спать с ним и параллельно с кем то еще как… Боже… Как он смеет?!